Книга Волчья ягода, страница 8 – Екатерина Мордвинцева

— Неуд, — сказал он громко, на всю аудиторию. — Условный. Вы ответили не на тот вопрос, Денисова. Или не захотели отвечать честно. В среду на консультации, с шести до семи вечера, кабинет 403. Придётся нагонять.

Он развернулся и пошёл к доске, не дожидаясь моего ответа.

А я сидела, вцепившись в край скамьи, и чувствовала, как во мне закипает злость. Горячая, красная, пульсирующая в висках.

Как он смеет? Как смеет копаться в моей голове, вытаскивать наружу то, что я сама боюсь признать? И при всём при этом ставить неуд? За что? За правду? За то, что я не призналась в страхе, о котором он сам догадался?

— Все открыли конспекты, — Вадим уже стоял у доски и писал мелом тему лекции. — «Иррациональные страхи как источник творческой энергии». Записывайте.

Я взяла ручку. Рука дрожала. Но я заставила себя писать, потому что если я сейчас не сосредоточусь, то встану и выскажу ему всё в лицо. При всех. И пусть потом отчисляют.

— Иррациональные страхи отличаются от рациональных тем, что их невозможно устранить логикой, — диктовал Вадим, и его голос звучал ровно, спокойно, как будто минуту назад он не разбирал меня по косточкам. — Вы не можете убедить человека, который боится пауков, что паук не опасен. Его страх живёт в амигдале — миндалевидном теле мозга. Это древняя структура, которая отвечала за выживание ещё у наших предков-млекопитающих. Именно поэтому иррациональные страхи часто связаны с образами хищников, темноты, высоты, падения…

Я писала механически, почти не вникая. В голове крутилось одно: он меня унизил. Специально. При всей группе. Чтобы показать, кто здесь главный. Чтобы я запомнила, что против него у меня нет шансов.

— …однако для художника эти страхи могут стать не врагами, а союзниками, — продолжал Вадим. — Страх обостряет восприятие. Заставляет замечать детали, которые в спокойном состоянии ускользают. Эдвард Мунк не написал бы «Крик», если бы не страдал агорафобией и тревожным расстройством. Гойя не создал бы свои «чёрные картины», если бы не боялся безумия.

Он повернулся к аудитории.

— Ваше задание на следующую пару — принести эссе на тему «Мой самый иррациональный страх и как я могу использовать его в творчестве». Объём — не меньше пяти страниц, не больше десяти. Шрифт Times New Roman, 12 кегль, полуторный интервал. Без воды.

Алина толкнула меня локтем.

— Псих, — прошептала она. — Чистый псих.

— Ага, — так же шёпотом ответила я. — Но он прав.

— В чём?

— Насчёт страха.

Алина уставилась на меня с недоумением, но я не стала объяснять.

Оставшиеся полтора часа тянулись как резина. Я почти не слушала — просто смотрела на Вадима. На то, как он двигается. Как поправляет мел. Как на секунду задерживает взгляд на окне, и в этот момент его профиль становится нечеловечески красивым — острым, точеным, как будто вырезанным из кости.

И как иногда, когда он поворачивается к доске спиной, его плечи напрягаются, поднимаются чуть выше обычного, словно он сдерживает себя от того, чтобы не обернуться.

Не обернуться и не посмотреть на меня.

Потому что он смотрел. Я заметила. Не открыто — краем глаза, боковым зрением, теми короткими взглядами, которые обычный человек не уловил бы. Но я ловила. Каждый раз, когда его голова поворачивалась на пару градусов в мою сторону, когда его зрачки смещались к краю глазницы.