Книга Ярл для чужеземки, страница 46 – Сур Шамс

— Удвоим караулы. Тройные смены на стенах. Ни одного южанина близко к частоколу! — он выкрикивал приказы в пустоту, словно отдавая их невидимым воинам. — Нет, этого мало. Его магия... Нужно увести тебя. Подальше. В горы. Есть старое святилище, высоко, у ледников. До него неделя пути. Он не найдет.

Он говорил о запасах, о теплых одеждах, о верных людях, которые пойдут с нами. Его голос был напряженным, быстрым, почти лихорадочным. В каждом слове, в каждом взгляде, брошенном на дверь, будто ожидая уже появления врага, я видела неподдельный, всепоглощающий страх. Но не за себя. За меня.

И вместе со страхом я видела другое — страшный, давящий груз ответственности, что ложился на его плечи с каждым произнесенным словом. Он был готов. Готов рискнуть своим народом, своей землей, своим статусом ярла, чтобы защитить одну-единственную чужеземку, которая принесла ему одни проблемы. Он был готов начать войну, которую не мог выиграть, против врага, которого не понимал. Из-за меня.

Эта мысль ударила с такой силой, что перехватило дыхание. Нет. Я не могу этого допустить. Не могу быть причиной гибели этих людей, которые только начали смотреть на меня не как на монстра.

Я встала, перекрыв ему путь своим телом. Он чуть не наткнулся на меня, его взгляд был мутным от бури мыслей.

— *Nei,* — сказала я тихо, но твердо. Нет.

Он замер, смотря на меня, не понимая.

— *Ég leyfi þér ekki...* Я не позволю тебе... — я сглотнула комок в горле, — *að berjast við allan Suðurland fyrir mér.* воевать со всем Югом из-за меня.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с духом, чтобы произнести самые тяжелые слова в своей жизни.

— *Ég... ég mun fara.* Я... я уйду. — Я указала рукой в сторону, за пределы его владений. — *Leið mig að landamærum þínum, og ég...* Отведи меня к границам твоих земель, и я... — голос дрогнул, но я вынудила себя закончить, — *ég mun horfa.* я исчезну.

Я ждала облегчения на его лице. Ждала, что он ухватится за этот выход, разумный и единственно верный для лидера.

Но его лицо исказилось не облегчением, а чем-то совершенно иным. Чем-то похожим на ярость, смешанную с... болью? Он резко, почти молниеносно, развернулся и схватил меня за плечи. Его пальцы впились в кожу сквозь ткань не грубо, не причиняя боли, но с такой силой, что не оставалось сомнений — он не отпустит.

— *Þú ferð hvergi.* Ты никуда не уйдешь, — прошипел он, и его голос звучал хрипло, сдавленно, полным отчаянной, непоколебимой решимости. Он смотрел прямо в мои глаза, и в его взгляде не было ни тени сомнения. — *Þú ert nú undir vernd minni.* Ты теперь под моей защитой.

Он сделал паузу, и следующие слова прозвучали как клятва, высеченная в камне, как приговор, обжалованию не подлежащий:

— *Að eilífu.* Навсегда.

* * *

Торвин слышал ее слова, ее готовность к самопожертвованию, и они вонзились в него острее любого клинка. Она предлагала уйти. Исчезнуть. Решение, логичное и правильное с точки зрения вождя. Решение, которое сняло бы с его плеч чудовищный груз и, возможно, спасло бы его народ.

Но в тот миг он перестал быть просто вождем. Им двигало нечто более глубокое, более примитивное и необоримое. Она была его. Его находкой. Его загадкой. Его ответственностью. Она пришла в его мир, в его дом, и он, дав ей кров, взял на себя негласную клятву защищать ее. Отказаться от этого значило предать не ее, а самого себя. Свою суть.