Книга Ярл для чужеземки, страница 26 – Сур Шамс

Торвин не смотрел на нее сразу. Сначала он отдал приказы — короткие, отрывистые, голосом, не терпящим возражений. Усилить дозоры на стенах. Выставить дозорных на все тропы. Проверить оружие. Его люди бросились выполнять распоряжения, и зал постепенно опустел, оставив нас почти одних в клубах дыма у потухающего очага.

Потом он повернулся. Его движения были медленными, усталыми, но в глазах горела та же холодная ясность, что и прежде. Он подошел так близко, что пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом.

— Ты предотвратила войну, — произнес он без предисловий, без благодарности. Констатация факта. — Сегодня. Своей... уловкой.

Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелее, пронзительнее.

— Но твой дар мог быть истолкован как слабость. — Он кивнул в сторону двери. — Он ушел не потому, что испугался. Он ушел, чтобы обдумать, как заполучить то, что ты ему показала. Теперь он будет жаждать не только наших земель. Он будет жаждать тебя. Твоих «даров».

* * *

В его голосе не было упрека. Был холодный, безжалостный анализ.

— Почему? — спросил он, и в этом одном слове заключалась вся тяжесть последствий. — Почему ты это сделала?

В его глазах искала гнев, разочарование, расчет. Но видела только вопрос. Суровый и прямолинейный. Правды.

Сделала глубокий вдох, сжимая до боли онемевшие пальцы. Голос прозвучал тихо, но четко, без дрожи. Не было сил лгать или приукрашивать.

— Я не хотела, чтобы из-за меня гибли люди. — Посмотрела прямо на него, не отводя глаз. — Ни твои, ни... даже его. Из-за моего слова. Моей вины.

Он молчал. Казалось, вечность. Его лицо не выдавало ни единой мысли. Он просто смотрел, взвешивая, измеряя искренность этих слов, ища в них подвох или скрытый смысл. Потом, медленно, почти неохотно, кивнул. Одни раз. Как будто ставя печать на невидимом договоре.

— С сегодняшнего дня, — сказал он, и его голос снова обрел властные, металлические нотки, — ты будешь есть с моих мисок. И спать под защитой моего очага.

Эти слова прозвучали как высочайшая милость и вверительная грамота. Они означали не просто сытость и безопасность. Они означали статус. Признание. Пусть странное, пусть вынужденное, но признание.

Но затем он поднял руку, указывая на свой стол у центрального очага, где уже сидели его ближайшие дружинники, украдкой наблюдавшие за нами. Их взгляды были настороженными, но уже без прежней открытой враждебности.

— Но наша сделка в силе, — произнес он, и в его глазах вспыхнул тот самый хищный блеск, что был во время пира. — Твои глаза теперь мои. Смотри в оба.

* * *

Торвин наблюдал, как она отходит к указанному столу, и чувствовал странную тяжесть на душе. Ее ответ был... неожиданным. Глупым, с точки зрения выживания в их жестоком мире. Искренним. Слишком искренним.

Она не хотела смерти. Даже для своих врагов. Эта мысль казалась ему одновременно абсурдной и... освежающей. Как глоток ледяной воды после долгой жажды. В его мире любое действие измерялось выгодой, силой, преимуществом. Ее поступок не вписывался ни в одну из этих категорий.

Он предложил ей защиту не только из расчета. Хотя расчет, безусловно, был. Ее «дар» был слишком ценным, чтобы позволить кому-то другому им завладеть или погубить ее. Но было в этом и нечто иное. Смутное, неоформленное уважение к той самой яростной, отчаянной силе жизни, что горела в ней. К тому, что она, хрупкая и испуганная, встала между двумя кланами с куском сладости и остановила бойню.