Книга Ярл для чужеземки, страница 11 – Сур Шамс

И сквозь свист ветра и бешеный стук собственного сердца в ушах послышалось нечто иное. Тяжелые, быстрые шаги по гальке.

Голова повернулась на звук, залипая глазами. На берегу, высившись темным силуэтом на фоне бледного неба, стоял Торвин. Его лицо было искажено гримасой, в которой не читалось ни гнева, ни одобрения — лишь какая-то первобытная, неконтролируемая ярость. Или отчаяние.

Он не кричал, не делал резких движений. Его действия были стремительными и точными. Пальцы сорвали с плеч тяжелый плащ, отбросили его в сторону. Затем расстегнули ножны, и длинный меч с глухим стуком упал на камни.

* * *

Торвин услышал крики из реки раньше, чем понял, в чем дело. Выбежав из длинного дома, он увидел толпу у воды и фигуру в одном исподнем, которая делала последние шаги к обрывистому берегу. И прежде чем успела родиться мысль, прежде чем успел скомандовать своим воинам, она уже исчезла в черной воде.

Он побежал. Не думая. Его ноги, казалось, сами знали путь вдоль берега, обходя камни, минуя рыбацкие снасти. Он видел, как течение подхватило ее, как она боролась, цепляясь за ребенка. Видел, как ее относит к порогам — месту, где не выживал ни один неподготовленный пловец.

И тогда в его груди что-то оборвалось. Не просто ответственность вождя за глупую чужеземку. Не просто долг перед ребенком своего клана. Это было нечто острое и жгучее, чего он не мог назвать. Ярость на ее безрассудство? Ужас при мысли, что ее тело разобьют камни? Он не понимал.

Но его тело понимало. Руки сами сбросили плащ — он только мешал. Пальцы сами расстегнули ножны — меч был бесполезен в воде. Все лишнее — прочь. Оставалась только одна цель: добраться до них. Сейчас.

Ледяная вода сомкнулась над головой снова, но на этот раз это был не прыжок в неизвестность, а мощное, целеустремленное движение. Торвин плыл не против течения, а используя его, мощными взмахами рук сокращая расстояние. Каждое движение было выверенным, экономным — сила, подчиненная ясному расчету.

Вот его рука обхватила ее талию, вырывая из объятий скользкого камня. Вот другая подхватила безвольное тело мальчика. И потом — тяжелый, изматывающий путь назад, к берегу, где уже столпились люди, протягивая руки, крича что-то, что тонуло в грохоте воды и крови в ушах.

На берегу он не стал передавать ребенка в первые же руки. Сам, на коленях, грубо, но эффективно вытряхнул из него воду, заставив закашляться и сделать первый жадный, хриплый вдох. Только тогда, скомкав свой отброшенный плащ, он закутал дрожащую, синеющую маленькую фигурку и, поднявшись, передал его в руки рыдающей матери. Его лицо при этом оставалось каменным, но в глазах, мельком брошенных на ребенка, промелькнула тень чего-то похожего на облегчение.

Потом он повернулся ко второй своей ноше. Ко мне.

Стояла, обхватив себя руками, трясясь так, что зубы выбивали дробь. Вода с меня текла ручьями, образуя лужу у ног. Волосы липли к лицу, одежда стала ледяным саваном. И сквозь эту ледяную пелену страха и холода чувствовала на себе его взгляд. Молчаливый, тяжелый, неотрывный. Он смотрел так долго, что стало казаться, будто время остановилось. Он видел всю эту жалкую картину: грязь, смолу на руках, разодранные в кровь ногти, дикий страх в глазах. Взвешивал. Оценивал. Выносил приговор.