Книга Серебряные нити Шардена. Пепел и тис, страница 340 – Мари Ларина

— Этерна, прими мою память — как благословенный дар тебе. Пусть их имена не растают в забвении, а путь их душ будет мягок, как свет луны над водой. Да не станет боль их оковами, и да будет моя любовь их вечной путеводной звездой во тьме. Да вспомнит эта ночь тех, кого я люблю, и не приведёт тех, кого не жду. Amen, Etherna.— заученные слова молитвы в память об усопших сорвались с губ.

Вот уже пять лет, каждый Самхейн я отдавал эти почести тем, кого знал и любил. Это было меньшим, что я мог для них сделать, будучи виновным в смерти большей части из них.

Сорок семь.

Ровно столько мне удалось насчитать хрустальных подвесок, что свисали с воистину роскошной и помпезной люстры на потолке. Люстры, которую вчера, под покровом ночи, я даже не разглядела. Люстры, которая находилась в той спальне, в которой меня вообще никогда не должно было быть. Люстры, которая ловко отражала солнечные блики, что весело скакали по спальне, словно насмехаясь надо мной и моей глупостью. На секунду моему похмельному мозгу показалось, что я вижу на потолке не хрустальные подвески, а глаза. Множество глаз. И все они смотрят на меня, как на самую дешевую куртизанку из Северных древностей.

«Что она себе позволяет⁈» «Ну и женщины пошли…» «Дешёвка!» «Конечно, прыгнула в постель к богатому юнцу, который слюни на неё пускал… падкая на деньги теневичка!»— осуждали меня тоненькие голоса подвесок. Я поморщилась. Понятия не имею, что мы вчера пили, но явно ничего хорошего, если со мной разговаривает люстра.

На сорок восьмой подвеске я сбилась. Не потому что ошиблась, а потому что в виске в очередной прахов раз неприятно дёрнуло, и мир вновь опасно закружился перед глазами. Твою мать. Что за пойло вчера мы прикончили и где Дархан его взял? Голова гудела ещё сильнее чем после нашего последнего красивого отдыха с Эльсой — а тогда мы выпили примерно пять бутылок контрафактного вина из Мехаэрии, которое по доброте душевной нам предоставил Имитр. Извинялся он потом долго. Правда, не дольше, чем нас полоскало.

Прах, Дархан… пеплов Дархан.

События вчерашней ночи обрушились на меня тяжёлой, беспощадной лавиной стыда, и мгновенно захотелось провалиться сквозь кровать, утонуть в этой пушистой перине, завернуться в кокон из одеяла и никогда из него не вылезать. Никогда. В одеяло я всё-таки завернулась — это было мне подвластно. Я не хочу думать о том, что случилось вчера, я не хочу это вспоминать.

Но воспоминания, не послушавшись, нарочно, как по заказу, начали вспыхивать в голове горячими, рваными, красными, обжигающими вспышками со всеми подробностями… надо сказать, очень пикантнымии очень приятными подробностями. Щёки вспыхнули, жар смущения бодрящей волной прокатился по телу — и от этого мне стало ещё хуже.

— У тебя очень сосредоточенный вид, — довольный голос Дархана-младшего ударил кувалдой по голове, и я зажмурилась, что заставило боль взорваться в голове ослепительной белой вспышкой. — Серебрянка, я начинаю переживать, что упускаю что-то важное на потолке. Там несанкционированный митинг пыли? Или ты внезапно заделалась ценителем хрусталя?

— За… ткнись. — язык лежал во рту бесформенной сухой массой, отказываясь нормально подчиняться, и, думаю, этот паршивец даже не понял, что я сказала. Наверное, это было больше похоже на хрип умирающего от похмелья человека, коим я сейчас и являлась. Шутки Солейла подождут, я обязательно начищу ему морду, но чуть позже. От закрытых глаз стало ещё хуже — головокружение только усилилось, и показалось, что кровать подо мной вертится вокруг своей оси, унося меня с собой.