Книга Хозяйка пряничной лавки 2, страница 92 – Наталья Шнейдер

Первым мне попался сундук. Вполне приличных размеров сундук, на крышке которого могли бы усесться, не стесняя друг друга, две женщины комплекции Ульяны Игнатьевны. Одна беда: ни петель, крепивших крышку, ни накладки замка на нем не было — видимо, свинтили для каких-то более насущных нужд, а короб и крышку пока оставили в сарае, чего добру пропадать. Под крышкой внутри сундука обнаружился продолговатый ящик… Нет, пожалуй, корзина. Параллелепипед из прутьев, сверху оплетенный камышом или чем-то подобным.

Идея стала складываться. Я огляделась еще раз и начала собирать сокровища.

Когда я делала четвертую — или пятую — ходку по двору, в лавку вернулась тетка.

— Дашка, куда ты эту дуру поволокла?

«Дура» в самом деле была хороша. Деревянная рама от ширмы с отвалившимися петлями. Ерунда, приколочу их по-другому, а места старых дырок заделаю древесной пылью, которая останется после ошкуривания, смешанной со столярным клеем. Я уже почти приготовилась варить его сама из кожи, жил, костей и прочих мясных отходов, но Луша мне указала на маленький сундучок с торчащим из замка ключом. Внутри оказались бурые ломкие пластины, напоминающие не то рог, не то мутный янтарь, а по сути — тщательно высушенный холодец. То, что надо.

— В лавку, тетушка! — откликнулась я.

— Зачем?

— Творить буду!

— Так и скажи: вытворять! Чем дурью маяться — айда на кухню, постояльцу скоро обедать пора.

Не так уж и скоро, но да, пришлось на время отложить гениальные замыслы, чтобы закончить обед для постояльца — да и нам пора было подкрепиться. Только клей замочу, пусть доходит.

Кисель, который я сварила еще утром, честно превратился в твердый студень. Грудинка с капустой тоже вела себя как следует: стоило приподнять крышку, как из чугунка ударило таким духом, что я на мгновение забыла и про рамы, и про табуреты, и про постояльца, которому предназначалась еда. Капуста упрела до золотисто-коричневого цвета, мясо под ложкой разделялось на волокна.

— Не стой над чугунком, слюной закапаешь, — буркнула тетка, но сама втянула носом воздух и смягчилась. — Хорошо вышло.

Хорошо. Впору жалеть, что портить продукты я не умею.

Я переставила чугунок с грудинкой в печурку, чтобы не обжигал, но и не остывал, и занялась кальей.

Рыбная мелочь за ночь отдала все что могла, превратив содержимое чугунка в насыщенный, ароматный бульон с янтарными кругами сверху. Перловка распарилась, зерна стали пышными, пуховыми. Огуречный рассол я налила в ковш, довела до кипения, сняла пену и только после этого отправила в процеженный бульон. Дальше — лук, коренья, перловка, немного соленого огурца тонкими ломтями. Щучье филе я положила последним, оно быстро схватилось, превратив суп в по-настоящему сытное блюдо.

Я попробовала с ложки. Горячее, кислое, пряное. Вполне достойная калья. Даже слишком достойная для человека, которого я собиралась кормить строго по договору и без всяких лишних чувств.

— Чесноку почистить? — спросила тетка.

Я задумалась. Очень хотелось бухнуть столько, чтобы у Петра Алексеевича из глаз выступили слезы раскаяния. Но калья была не оружием массового поражения, а первым блюдом.

— Чуть-чуть. И зелени.

Живой зелени, конечно, не было, зато нашелся сушеный укроп. Я растерла его между пальцами, и над супом поднялся летний запах, странный среди зимы и печного жара.