Книга Хозяйка пряничной лавки 2, страница 61 – Наталья Шнейдер

Луша на плече молчала, и это пугало вдвойне. Можно было бы закричать, разбудить тетку и девчонок, но меня словно парализовало — тем мерзким ощущением, знакомым каждой женщине с детства: ори не ори, никто не поможет. Кто-то отведет глаза, кто-то ухмыльнется: небось, сама спровоцировала. Или того хуже: что можно одному — можно всем. Я стряхнула с себя эту мерзость: в доме свои, помогут. Открыла рот — и снова закрыла. Громов — дворянин. Все в доме, кроме меня, податного сословия. Если за оскорбление словом — плети, то что им грозит за оскорбление действием?

Пока я соображала, что делать, Громов легко, будто соломинку, втащил меня по лестнице и заволок в кабинет. Я все же опомнилась, вырвалась, метнулась к двери — но он поймал.

И одним движением запихнул за стол.

— Пишите.

Я моргнула — ожидала чего угодно, кроме этого.

— Пишите, Дарья Захаровна, — повторил он. Придвинул чернильницу и перо. Положил передо мной лист бумаги. Свеча загорелась сама.

Я смотрела на перо. На бесстрастное лицо постояльца, все еще украшенное отпечатком моей ладони. Ни единой мысли в голове не было.

— У нас с вами на утро запланирован урок грамоты. У вас ярмарка, я намерен отдохнуть, поэтому проведем его сейчас, — сказал Громов.

— Вы пьяны, проспитесь.

Оцепенение прошло, я попыталась встать, но его ладонь тяжело надавила мне на плечо.

— Если вы хотите сохранить хоть что-то из того, что выстроили, — пишите.

— Сохранить? — взвилась я. — После того, как вы все это порушили? И ладно бы в пьяном угаре — что взять с пропойцы, только выставить из дома. Однако вы трезвый. Значит, поступили так не по глупости, а из расчета.

— Дарья Захаровна, конечно, даме полагается быть непоследовательной, но сделайте милость, определитесь: пьян ли я или совершенно трезв, — ухмыльнулся он.

Ах ты… Я проглотила пяток нецензурных эпитетов. Но почему-то после этой его ухмылочки в голове прояснилось окончательно. Пазл сложился.

— Ревизор из столицы не смог ничего вынюхать, ткнулся туда-сюда, уперся в идеальный фасад, который ему показали. Нет бы уехать, но у вас ведь гордость! Самолюбие профессионала, по сравнению с которым все остальное — пшик, даже собственная репутация. — Я ждала, что меня перебьют, но постоялец молчал. — Ночь за картами, вторая, перстень на кон, потом — чужая жена. И вот уже весь город гудит не о ревизоре, а о кутиле и картежнике, которого только на пару дней хватило изображать приличного. Можно расслабиться, можно больше не осторожничать — ревизор-то хваленый такой же, как остальные.

Я неровно вздохнула.

— А вам только этого и надо, чтобы вас перестали принимать всерьез. Служба все спишет. И плевать, что чужая жена — живой человек, со своими планами. Что у нее на шее трое, которые вместе с ней пропадут, если что. Что за нее люди поручились…

Дыхание закончилось, голос сорвался. Я стиснула зубы — еще не хватало разрыдаться при этом… Пальцы сами потянулись к чернильнице— запустить ему в морду.

— Вы закончили?

Голос Громова подействовал не хуже ушата холодной воды. Я замерла, глядя ему в лицо.

— Закончили, — констатировал он. — Будем считать, что я устыдился. А теперь берите перо и пишите.

Я совсем перестала понимать, что происходит. И взгляд, и голос постояльца были абсолютно трезвыми. Он не шатался. Но винищем от него несло так, что впору мне самой закусывать. И этот ночной урок чистописания… Или это я сама от него надышалась и мерещится всякое. Или вовсе кошмар снится?