Книга Пути волхвов, страница 213 – Анастасия Андрианова

Я скакал и думал о словах. Не знаю, то ли лес навёл меня на странные мысли, напомнил глухими чащами – о медвежонке, зелёной хвоей – о зеленокожем пареньке, то ли мысли сами возникли, едва появилась для них минутка. Я думал о том, что и как говорил, и как, оказывается, это разнилось с тем, что на самом деле лежало на сердце.

Вечно грозил Огарьку, рычал, огрызался. Без злого умыслу, просто потому, что не мог иначе, всегда таким был. Не привык я близко общаться и не думал, какой занозой может застрять злое слово. Не хотел обижать и не думал о том, хоть и задевал иногда умышленно ради потехи, а оказалось, что сам против себя его настраивал. Вот и выходило: кто кого обидел? Я первый его или всё-таки его предательство тяжелее моих издёвок? Рассудить тут мог бы только старейший мудрец, но я не был уверен, что доживу до встречи с мудрецом.

— Скажи, Трегор, – выкрикнул я против ветра, пустив Рудо вровень с конём. – Есть ли прощение предательству?

Он не повернул ко мне голову, так и скакал, сосредоточенно глядя перед собой. Маску он снял в лесу: рассуждал так же, как и я. Полно в Княжествах черноволосых мужиков, а закутанный да в маске – один такой, и молва о нём ходит разная. Так и собирал вести, когда сам выбирался в города.

— Всему есть прощение, только смерти нет.

— Ты бы, значит, простил?

— Я бы – нет. Убил бы скорее. Но правильно это или нет, реши сам.

«Реши сам». Вот так.

По правде сказать, мне до сих пор часто снились Огарёк с Шаньгой. Я просыпался ночами и не мог уснуть до утра, всё думал, выжили ли? Выбрались из подклета? И как дальше: прошли сквозь терем или вылезли из той же дыры, куда я их пихнул? А потом злился: нет, нет прощения, свершу то, чем грозил, убью, если увижу ещё раз. Но как же хотелось увидеть, убедиться, что цел и жив…

Не представляю, что делал бы, если б не попал на стойбище к Трегору. Наверное, разорвало бы меня пополам от метаний и дум. И так был выжжен весь изнутри, так ещё и разнесло бы в клочья.

Я не получил ответов от Дербника и Сапсана. Но Кервель отправил письма, а о гибели последних соколов он не слыхал – уже добрый знак. Я просил их прибыть в Топоричек, раз они так же, как я, желали отомстить. Может, письмо от бескрылого сокола ничего для них не значило. Может, разорвали и выкинули бумаги, с тем же презрением отнеслись ко мне, что и Казима, когда отдавал отказную. Кем я стал для них? Заблудшим братом остался или превратился в предателя? И снова тот же вопрос: есть ли прощение предательству?

— Ты только приведи, – бросил мне Трегор. – Замани безликих и постарайся, чтобы тебя раньше времени не убили. А я их обращу в пепел.

— Нечистецкой своей ворожбой? Так и обратятся? – засомневался я.

— Обратятся. Делал так уже.

Вновь у меня перед глазами возникло то же самое: я окружён, стиснут со всех сторон, и каждый силится оторвать кусок сокольей плоти на память, а потом словно удар – и ничего вокруг.

— Как действует твоя ворожба? Только ли там, где рядом логова нечистецей?

— Поначалу так и было, – откликнулся подменный скомороший князь. – У ручьёв да рек, возле заросших прудов мог ворожить, случайно подметил, когда меня за воровство схватили. Потом отец научил меня, как призывать водяную кровь тогда, когда мне самому нужно. Зато точно знаю: ни один человек, даже волхв волхвов, не сможет призвать нечистецкую ворожбу, если кровь в нём вся человечья. Истод мог выучиться поднимать мёртвых и напускать моровые поветрия, но такое ему точно не по плечу.