Книга Белая королева, страница 61 – Евгения Сафонова

Ты сказал «да», и она подарила тебе вечную молодость, заточив в Доме на границе миров. Там, где ни старение, ни смерть не коснутся тебя. Там, где ты не мог умереть, даже когда захотел. Ни нож, ни яд, ни заклятия, ни лесные твари, ни падения с высоты не даровали тебе покой, не освободили из опостылевшей клетки: раз за разом ты снова просыпался в Доме, исцелённый, безупречный, отчаявшийся. Ты пробовал сжечь Дом, лес, себя – тщетно, ведь чары хранили и тебя, и лес, и Дом.

А вызволить тебя мог лишь поцелуй истинной любви. Лазейка, милостиво дарованная Белой Госпожой. Лазейка, являвшая собой такую же насмешку, как и проклятие, обрёкшее тебя возненавидеть желанное бессмертие. Ни одна из дев, что побывали в Доме до меня (их было немало), не помогла тебе. Может ли пленница всей душой, чисто и искренне любить тюремщика? Особенно узнав о нём всё, что теперь знала я?..

Ты перевёл дыхание. Услышанного хватало, чтобы я бежала от тебя со всех ног; и всё же я вновь разомкнула губы.

— Это всё, что мне следует знать?

Ты не мог лгать мне. Чтобы я могла освободить тебя, я должна была знать о тебе самое страшное, знать – и мириться с этим.

Поэтому ты сказал, что случится, когда я сниму твоё проклятие.

Я смогла бы принять твой облик. Будь это необходимым, я без отвращения поцеловала бы старческий рот, ведь он принадлежал тебе.

Я смогла бы принять то, что ты делал. То было задолго до того, как я появилась на свет, а я не видела от тебя ничего, кроме доброты и заботы.

Я смогла бы принять, что всё это время ты желал не жизни со мной – смерти от моей руки. Смогла бы остаться в Доме и разделить с тобой вечный плен. Наверное, я приняла бы даже твою смерть, если жизнь действительно так тебе опостылела.

Но я не смогла принять того, что, сняв с тебя проклятие, я заберу его себе.

Я займу твоё место.

Людям Холмов не требовалось проливать кровь, чтобы мучить тех, кого они хотели помучить. Не самим, по крайней мере. Только они могли придумать ловушку столь изощрённую, что в сравнении с ней любая человеческая пытка казалась милосердием. Твоей спасительнице предстояло принять то, чем ты был; полюбить целиком, со всей уродливой горькой правдой; а после решиться убить едва обретённую любовь и остаться одной навек.

Кто пошёл бы на это? Кто сумел бы?..

— Даже если ты согласишься стать проклятой вместо меня, едва ли я смогу так с тобой поступить, – произнёс ты, когда тишина между нами стала гуще лесной тьмы. – Я держу тебя в плену бессмысленно и продлевать этот плен не желаю. Он скрашивает моё существование, но не твоё. За лесом тебя ждёт целый мир, целая непрожитая жизнь. Так ответь мне: ты по-прежнему хочешь остаться?

— Я хочу домой, – сказала я, ненавидя себя в той же мере, что тебя. Ты говорил, что это случится, а я переубеждала тебя, не зная, что ты снова прав. – К отцу. К семье.

В тот момент я действительно хотела этого – всем сердцем, впервые за очень, очень долгое время.

Ты улыбнулся, печально и неизбывно горько. Такой горечи в твоём лице я не видела, даже когда ты рассказывал о своём наказании, растянувшемся на века.

— Иди. – Ты вложил в мою руку кольцо: то самое, с рубином, когда-то переместившее меня к тебе. – Если… вдруг однажды… ты захочешь вернуться, ты знаешь, что делать.