Книга Дифференцировать тьму, страница 152 – Евгения Сафонова

Но почему, почему он выбрал… это? Не прекрасное создание вроде Морти, превосходство которой я признала бы без вопросов, а существо, путавшее Пастернака с Паустовским? За длинные ноги и пышные пепельные локоны?

И этого ему оказалось достаточно?..

— Снезжана, лучше выговорись сейчас. – Колдун сидел, наклонившись вперёд, сцепив ладони в замок. – Ты и так слишком много держишь в себе.

— Да нет, всё в порядке. Он же не изменил мне, не предал меня. Он даже не знал, что я его люблю. Для него я была просто другом. Правда, даже для вещей «просто друга», который погиб… так быстро от них избавился, – я, жмурясь, сжала ладонями виски. – Я вот мамины так и не убрала. Ни одну. И фотографии… мне говорили, что лучше убрать их, хотя бы на время, пока боль не уйдёт. А я не слушала. Может, поэтому она так и не ушла.

Что я делаю? Зачем говорю ему всё это? Кого оправдываю, себя или Сашку? Ведь для Лода мои мелочные проблемы…

Мне хотелось исчезнуть, перестать существовать – только не быть в этой глупой, унизительной ситуации.

— Значит, он уверен, что ты погибла?

— Все уверены. Наверняка. Хотя официально меня, должно быть, считают «пропавшей без вести»… а может, и нет. Вряд ли я не объявилась бы за три месяца, если б осталась жива. – Я опустила руки, сложив их на коленях. – Он всё правильно сделал. Я – пройденный этап, он должен жить дальше. Ему правда лучше забыть обо мне. Слезами тех, кто умер, не вернуть.

Если б он только знал, как мне нужно, чтобы он помнил меня, что я могу вернуться, что от него зависит…

— Говорят, что мёртвые живы, пока жива память о них, – заметил Лод.

Он говорил спокойно, без всякого сочувствия. Прекрасно. Ненавижу причитания, утешения и соболезнования. Никакие слова не помогут умерить боль – только расковыряют рану сильнее. Я в своё время уже орала на людей, которые сердобольно выпытывали, как я, несчастная сиротка, себя чувствую, и надеялись скормить мне очевидные истины вроде «держись», «ты должна быть сильной ради неё», «она так тобой гордилась»…

Как они не понимали, что я хочу просто не думать об этом? А лучше забыть и никогда не вспоминать?

— Мёртвые – кучка костей и гниющего мяса, – резко ответила я, – которым уже всё равно, помним мы о них или нет. Зато для живых память – лишнее мучение.

— Ты не веришь в то, что после смерти есть что-то ещё?

— Наука убедительно говорит об обратном. И да, я знаю теоремы Гёделя^[34]. Но свет в конце туннеля и всё такое… во время клинической смерти… просто галлюцинации. Нарушения работы мозга, которому не хватает кислорода и глюкозы.

Я вдруг подумала, что Лод наверняка не понимает и половины из того, что я говорю. На такое его познаний русского явно не хватало.

Но он не стал уточнять у меня значение незнакомых слов.

— Значит, ты считаешь, что так правильно: не хранить память о тех, кто ушёл, – сказал он вместо этого. – Не горевать по ним.

— Конечно. Когда ты скорбишь, ты не можешь нормально жить. Живём мы всего ничего, и вышвыривать годы на бессмысленные депрессии – крайне глупо. Жаль только, что люди редко следуют здравому смыслу… некоторые вон до конца жизни хранят верность умершим.

— И ты думаешь, это глупо.

— А толку-то любить мертвеца?

— Разве в любви вообще есть толк?

— Разумеется, есть. Мы всегда любим кого-то лишь за то, что он может нам дать. Деньги. Удовольствие. Ощущение власти. Возможность ощутить себя нужным, слабым, униженным, отважным, благородным… предпочтения разные, смысл один.