Книга Бес лести предан, страница 196 – Элиот Лилит

— Я уезжаю завтра с утра. Может, больше уже не увидимся. Нужно тебе еще что-то, с чем я могу тебе помочь?

Алексей задумался, но с горечью осознал: то, что ему нужно, старик дать не мог.

— Я попросил бы вас не оставлять его величество вести эту войну в одиночку, но, кажется, это слишком большая просьба.

— Слишком большая, – согласился Герман. – Да к тому же не твоя. Вот тебе последнее напутствие: слушай только себя и свое сердце. Не шепот Тьмы и не песни Света – и то, и другое тебя обманет.

Алексей криво улыбнулся:

— Редко услышишь от вас такие банальности.

— Банальности не просто так становятся банальностями. Люди затирают их до дыр, потому что чувствуют скрытую в них мудрость, – сухая морщинистая рука Германа стиснула его предплечье, кожа к коже. – Прощай, Алексей. Доброй тебе ночи – хотя нынче ночи все реже бывают добрыми.

* * *

Он стоял сбоку от зеркала в тяжелой оправе, сложив руки на груди и опершись спиной о стену. В ушах звенела легкая, преисполненная скромного изящества мелодия. Прилежно выводящий ее юноша стоял перед ним, будто сплетенный из серебряного света. Его тонкие пальцы порхали по отверстиям флейты, покрасневшие губы, сомкнутые на мундштуке, выдували протяжные чистые ноты. Напудренные кудри обрамляли сосредоточенное лицо, но когда флейтист заметил его взгляд, в серо-голубых глазах блеснуло веселье. Мелодия оборвалась на середине такта, и, отняв инструмент от губ, юный музыкант рассмеялся:

— Что ты так на меня смотришь, Ганс?

Грудь стиснуло знакомым томлением: тягой тьмы к свету, ночи – к дню, мотылька – к пламени. Не любовь, не одержимость – что-то неизмеримо большее.

Он шагнул вперед. Светлые глаза удивленно распахнулись.

— Что у тебя с лицом? Посмотри!

Он обернулся к зеркалу. Ладно скроенный военный мундир, так же густо напудренные волосы, темные дуги бровей над еще более темными глазами, сложенные в удивленную улыбку губы… Но овал лица странно плыл – щеки и подбородок в неверном свете свечей текли топленым воском.

Свечей? Каких свечей? За окном – серый день. Огонь не горел нигде – кроме его лица. Оранжевые языки пламени, охватившие левую половину, медленно темнели, уходя в кромешно-черный. В ужасе вскинув руку, он нырнул пальцами в эту черноту, но нащупал лишь высушенный череп.

Алексей и забыл, сколь многое в столичной жизни его раздражает. Серые мутные рассветы и холодные тяжелые закаты. Скользкие слякотные улицы и вечный ветер в лицо. Бесы, жмущиеся по углам, но так и не истребленные до конца. Испуганно косящиеся прохожие, в любом человеке на службе у императора видевшие угрозу своему маленькому уютному мирку. Шастающие по дворцу вельможи, все так же задиравшие нос перед «гатчинским выскочкой», и назойливые раболепные просители. Вечные пререкания с Толем и мелкие оплошности подчиненных. Шепотки, смолкающие, стоило спуститься в штаб, и поспешно отведенные глаза. Вечно отирающийся подле императора Кутайсов со своими липкими улыбками и наглыми взглядами и не менее вечный Куракин, сверкающий бриллиантами и трещащий, как сорока. Бестолочи, которые ничего не могли сделать с первого раза, вроде барона фон Фитингофа, и те, кто делал свою работу слишком хорошо, как всеобщий любимец Пален. Письма от дальних родственников, вспомнивших о существовании Алексея только теперь, когда надеялись что-то от него получить, и Андрей, так и не черкнувший ему ни строчки. Хоть Петя радовался его возвращению, но вряд ли это надолго – он и сейчас уже во всем, кроме денежных затруднений, предпочитал искать помощи у Андрея, а не у ворчливого, вечно занятого Алексея.