Книга Куклолов, страница 94 – Дарина Стрельченко

С усилием вырвался из своего волнующего междумирья. Беспричинно расхохотался. Нет, надо что-то делать. Эмоции выплёскивались, и я едва мог удерживать свою удаль, едва контролировал грядущий восторг…

— Пойдём в «Ладно-Шоколадно»? Там ужины классные.

— Что, часто захаживаешь? – ехидно спросила Катя. – Девушек каждый вечер водишь?

Раньше я бы вскинулся, разозлился на такую подначку. Теперь – только посмеялся.

— В автобусе рекламу видел. А какие у меня девушки, сама знаешь: ты и Изольда.

— Многоженец, – фыркнула она.

— Так в «Ладно-Шоколадно»?

— Пошли.

…Мы полюбили эту крохотную несетевую кафешку. Было в ней по-домашнему уютно, даже слегка безалаберно. Может, потому что до сих пор не убрали ёлку. Может, потому что столики застилали бумажными клетчатыми скатертями, которые всегда лежали слегка вкось. А может, потому что всюду были развешаны фотографии, разложены книги, и пахло не как обычно пахнет в кофейнях, а шоколадом: сладким, молочным, тающим на языке.

После той ярмарки мы выбирались сюда пару раз в неделю. Кате, должно быть, было просто приятно. А я, хоть и хотел скорее начать поиски, всё-таки чуточку, самую чуточку жалел этого тихого времени. Пытался зачерпнуть как можно больше – пока была возможность. Вот мы и ездили сюда всякий вечер, когда у меня не было спектаклей. И всё начиналось отлично, и всё текло хорошо до тех пор, пока Катя не заводила прежнюю песню:

— Ты помешался на куклах, Олежек.

Эти её замечания перебивали даже ту радость, которую дарила «Мельница». Я выходил из театра, горя́. Я полыхал, не мог идти в шапке, расстёгивал куртку, открываясь ветру. Меня постоянно спрашивали, всё ли в порядке, не болею ли: так пылали щёки. Хотелось прыгать, хотелось бежать, хотелось – и моглось – взлететь. А Катя остужала эти чувства, и за это я её ненавидел и любил. Она привязывала меня к человечному. У отца такой привязи не было. Вернее… Видимо, какое-то время это делала мама, но до конца – не смогла. Отец нашёл Наталью – не зря он так много рассказывал ей про кукол! – и дальше его тянула уже она. А у меня появилась Катя, мудрая, как человек, прекрасная, как кукла, – и это неслучайно. Она – моё заземление, мой якорь. Это знак. Это значит, что я всё. Делаю. Верно.

— Я почти оформил академ.

— Ладно хоть не просто так бросаешь.

— Не печалься, о дева луны, – попросил я, ловя под столом её руку. – Не хмурься. Тебе не идёт совсем, Кать.

Я не чувствовал усталости – но периодически мозг всё же приказывал телу спать, и иногда это происходило так резко, что я не успевал додумать мысль. Вот мы с Катей сидим на моей кровати, а вот мы уже в темноте, где нет ни кровати, ни стен, и её лицо, подсвеченное вспыхнувшим прожектором, словно гуттаперчевое, превращается в лицо Изольды. Я тяну к ней руки… Изольда смеётся похожими на звон колокольчиков с серебряной рыбацкой сети смехом и исчезает во тьме. Вместо неё под луч прожектора попадает Арабелла, которую я знал только по копии в чемодане отца, да ещё по галерее «Шёлковой дороги». На её хвосте и коже блестят перламутровые капли, длинные ресницы бросают тень на бледные щёки, глаза под ними кажутся темней, тёмными, как чёрная вода, как озёрная глубина… Но Арабелла исчезает вслед за Изольдой, и на сцене показывается мечтательный Звездочёт в лиловом колпаке и золотых очках на крючковатом носу. Его, как и Арабеллу, как и Мельника до встречи в «Рябинке», я тоже знал лишь по отцовским копиям. Звездочёт смотрит задумчиво и рассеянно, но его взгляд быстро становится сосредоточенным, требовательным, острым. Он говорит, я знаю, он сон ото сна говорит одно и то же, но, проснувшись, я никогда не помню его слов.