Книга Куклолов, страница 66 – Дарина Стрельченко

— Зачем мне злиться? Тебе всё равно бардовская песня не нравится. Какое удовольствие, если ты рядом будешь сидеть и дуться.

— И что с билетами? – уточнил я с насмешкой.

— Позову Олю, – невозмутимо ответила Катя, и мы одновременно расхохотались. Да, доска и тряпка – отличный способ. Я даже могу смеяться. До поры до времени.

Удивляясь неожиданной, почти забытой лёгкости, я широко улыбнулся. Я знал, с чего меня так разобрало: встреча, которой я боялся до того, что трепетало в желудке, осталась позади.

Да, у меня забрали деньги. Да, это было противно, больно, это было грязью в душу и в лицо. Но это осталось позади, впереди сиял целый месяц передышки – и от этого хотелось смеяться, хотелось летать. Может быть, это малодушно; может, я должен был думать, как избавиться от позорной дани, соображать, как заработать больше… Может быть. Но не сегодня. Что-то клокотало внутри; громадное облегчение заставляло дышать глубоко и ровно, улыбаясь без повода. Облегчение – и предчувствие: перемен. Азарта. Пути.

Я шёл к театру, еле-еле сдерживаясь, чтобы не побежать. Казалось – там что-то такое, что закончит чёрную полосу. Расставит всё на свои места. Может быть, вернёт всё во времени.

Так оно и вышло. Впрочем, ничего нового; в день нашего с Катей визита, благодаря памяти и запахам, всё случилось так же. Правда, на этот раз театр закинул меня куда глубже в прошлое – туда, где отец ещё не стал алкашом, где ещё не свихнулся на куклах вконец, где ещё уделял время и мне, и маме. Ну и Наталье, разумеется, – но в эту минуту даже этот факт меня не огорчал. Хотелось, чтобы все были счастливы – хоть в прошлом, хоть в настоящем. Хотелось, чтобы и в будущем всё сложилось отлично. Хотелось – и верилось!

А когда я добрался до скверика позади театра, то заметил на рыхлом снегу лиловые, фиолетовые, алые тени: они лежали, как лоскутки, как шёлковые искристые флаги, разве что не шевелились на ветру. Это было словно предчувствие неведомого счастья, обещание удовольствия, награда, которую я заслужил. Ну разве не заслужил?

Внутри пульсировал колкий шар радости. Я пытался подавить его, взбегая по ступеням, проводя ладонью по бюсту крапивинской поэтессы, но ничего не мог с собой поделать. Осознанной частью себя я ещё пытался как-то закрыться от этого легкомысленного, беспочвенного веселья. Но, так долго проживший во тьме, я, как воздушный шарик, безмятежно плыл, изо всех сил тянулся к тёплому свету из витражных окон, к запахам масла и сахара, к сухому и сладкому аромату пудры, в эту минуту показавшемуся родным.

— Олежек! – окликнули меня от бокового входа за колонной.

Я свернул и заметил Коршанского. Он приветственно помахивал ладонью, стоял, привалившись к косяку, в одной рубашке – а ведь, как-никак, зима на дворе, – но выглядел вполне бодрым и трезвым.

— Вовремя. Через десять минут начинаем.

— Что именно-то? – спросил я, даже не опасаясь, что что-то пойдёт не так. С каждым шагом, приближавшим меня к кукольной части театра, к каморкам и залу, к лепным коридорам и толстым, бархатным от пыли и времени коврам, меня всё сильней накрывало эйфорией. Словно глотнул зелья удачи.

— Посмотрим сценарий. Будет несколько ребят. Кто захочет – распределим роли. Ну, попробуем прежде, конечно, посмотрим, кто почём.