Онлайн книга «Куклолов»
|
Приступы раздражения у неё случались всё чаще – я знал, это из-за отца. Мне кажется, лет в тринадцать я впервые начал задумываться о том, что ненавижу его. Не просто не люблю – ненавижу. А в какой-то момент всё прекратилось, так резко, что стало не по себе. Словно стих ветер перед грозой. Но случился не гром, а солнце: мама вдруг стала спокойной и радостной, совсем как в моём детстве. Готовила мне оладьи к приходу из школы, гладила рубашки, утром вставала, чтобы меня проводить. На отца не обращала никакого внимания, словно его не было. А если и замечала – посмеивалась, давала подзатыльники в шутку, когда он являлся пьяным, и только. Будь я помладше – прыгал бы от счастья. Но в этот раз нутром чуял: что-то не так. Всё пытался разузнать, выведать, что произошло, почему мама так изменилась… А потом увидел её с тем рыжим. …Мысли о маме разожгли тоску. Безжалостно, мощно окунуло в прошлое; в носу засвербело. Я почувствовал себя бледным, картонным, мягким, как размокшая декорация. Протёр чемодан локтем и устроил рядом с собой, у подушки. Опять лёг. Угол чемодана впивался в бок, но это позволяло ощущать себя настоящим. Я заснул; снилось, что я тюлень – ленивый и огромный, который только дрыхнет и ест. Потом тюлень превратился в толстяка Кабалета и принялся жаловаться на боли в спине: мол, живот так тяжёл, так мешает, что тянет спину. Лишний живот, чужой… Когда я проснулся, общага молчала, дремля. Что-то назойливо вертелось в памяти; я по кусочкам, как мозаику, сложил сон… А потом вскочил, зажёг свет и бросился к столу. Распахнул чемодан, схватил Кабалета. Ощупал его пузо. Оно и вправду было солидным, как вытянутая надутая груша. Осторожно, едва дыша, я стянул с него клетчатые брюки и приподнял камзол. Живот как живот. Сидит крепко. Орешета прищурил третий глаз. Я выпустил Кабалета, на автомате шагнул назад, споткнулся об стул и чуть не полетел. Вернулся, сжал зубы, взял из гнезда Изольду. Стараясь не встречаться с томным загадочным взглядом, внимательно осмотрел её. Потрогал ноги, руки. Пригладил волосы. Поднять юбку не посмел. Да и что она могла там прятать! Дрожащими руками я положил Изольду обратно, убедив себя в том, что у неё-то точно нет ни третьего глаза, ни какого-то там лишнего живота. Тьфу. Дурацкий сон. Уснуть снова я так и не смог. В шесть утра встал, привёл себя в порядок. Я не знал, во сколько встаёт Катя; решил подождать до последнего и постучать к ней. До последнего – в смысле, до того момента, как придёт крайняя минута выходить в школу. Надо же – мамы рядом нет; её вообще нет. А я до сих пор хожу в школу. Какая бы чепуха с тобой ни случилась, с утра ты всё равно идёшь в школу… На миг захотелось плюнуть на всё, нажать delete и удалиться из жизни. Я знаю, дурацкие мысли. Как-то я ездил на олимпиаду в Питер, продулся, ушёл гулять без ведома куратора и заблудился в переулках. В Москве, по сравнению с Крапивинском, очень, очень шумно. Я не расслышал телефон, когда мне звонил куратор и сокомандники. Но на мамин вызов у меня всегда стояла громогласная трель – с тех пор, как со мной случился тот мем, когда Атос, Арамис, Портос, тридцать пропущенных от мамы – попадос. В общем, я взял трубку. Мама не ругалась, ничего такого, просто слушала. А я говорил что-то… что всё тлен, и я ничего не хочу. |