Книга Не бойся меня, страница 60 – Дарина Стрельченко

Я шагаю, сторонясь людей. Под ногами все еще лежит снег – в Москве он сошел уже давно. Здесь так много голубей, но так тихо: даже их курлыканье, шум машин и редкие прохожие не дают звукового фона привычной силы. Все кажется медленней и глупее, даже вы с мамой шагаете впереди, обнявшись, так, словно двигаетесь по колено в тумане или в чем-то тягучем и вязком. Узкие улицы и бледное, едва ли не зимнее солнце. Здесь совсем слабо пахнет весной и еще царствуют холода.

Пожилые женщины, дети, мамы с колясками. Голуби, грачи и вороны, «Пятерочки» и «Магниты». Один из сотен городов – безликий, живущий своей маленькой жизнью.

Я то и дело сверяюсь с картой, подмечая ориентиры: вокзальная площадь с памятником, ларьки, стеклянная стена торгового центра с пафосно-нелепым провинциальным названием. Дальше, за многоэтажками, – низкие, похожие друг на друга кварталы, уродливо обрезанные тополя, мост. Я словно оказался там, где провел детство: такая же глушь, такая же депрессивная серость между зимой и летом. Мне кажется, будто время не движется. Будто я по-прежнему там, в том, прошлом, веке. Но ты, юная, яркая, храбрая и непокорная, – живое доказательство, что все эти годы время шло. Я старился. Ты взрослела. Спасибо твоей пьяной и откровенной графе «О себе» за то, что мы встретились в этих временах, веках и печалях.

Шагая за вами, я добираюсь почти до твоего дома – а куда еще вы могли пойти? – и узнаю́, что ты живешь на Гречишниковской улице, в доме номер тринадцать. По досадной случайности – из двора выезжает мусоровоз – я не успеваю увидеть, в какой вы вошли подъезд. Когда мусоровоз, грохоча, скрывается в переулке, все двери уже закрыты. Следы на снегу тут всюду, и я не вижу подсказок, за какой из металлических створок вы скрылись. Пока не вижу.

Я стою у изрисованной граффити арки и думаю о тебе, рассматривая окна. Недавно я рассматривал окна твоего общежития. Ты верила, что уехала из Москвы куда подальше – но оказалась еще ближе ко мне. Са-ша. Са-ша. Са-ша… Чтобы вычислить номер твоей квартиры, мне понадобилось не больше часа: никаких спецсредств и шпионских игр, а только прогулка вокруг дома и внимательное изучение фотографий, которые ты выкладывала, когда приезжала домой. Фото кухонного подоконника с книгами. Фото из окна твоей комнаты. На обоих за стеклом – старая синяя сталинка, пятна плесени у водосточной трубы, надпись черной краской: «Оставайся ради себя. Ради того, кем ты можешь стать, когда перестанешь бояться»^[31].

Вот они, твои окна. Вот оно, окно твоей комнаты: четвертый этаж, балкон с пластиковыми рамами, дождевой потек с крыши и белые шторы.

Не бойся меня, Са-ша.

Я наблюдаю за тобой. И я все еще борюсь с собой. Но ты сама дразнишь меня. Сама заставляешь думать о том, почему обрезала косы. О том, как удивительно черные, жесткие и короткие пряди касаются твоей шеи, когда ты озираешься. Ты сидишь за столиком, склонив голову, и длинные белые серьги поблескивают, почти касаясь плеч. Ты читаешь что-то. Интересно – что? Я тоже хочу прочесть это.

Са-ша.

Я перемещаюсь за другой стол, чтобы смотреть на тебя в профиль. Круглый широкий вырез кофты на спине – я вижу два выглядывающих позвонка, они похожи на зерна или виноград. Ты чуть горбишься, и темная ткань морщится, переливаясь. Это шелк. Мне хочется почувствовать, как он мнется и скользит под ладонью, если положить руку тебе на спину. Так, чтобы кончики пальцев касались голой кожи в вырезе, а ладонь упиралась в лопатку.