Книга Всё зло земное, страница 90 – Дарина Стрельченко

Нежностью и лаской ткала полотно Тенное Горицвета. Закличками, смехом, лошадками деревянными да пальчиками в ягодном соке расшивала его Василиса. Подошёл Кощей однажды к светёлке, где сидели жена с дочерью, заглянул, прислушиваясь:

— …но там, в Солони, древне́й, чем у нас, поверья. Столько их скопилось, что свили они по избам гнёзда, а в гнёздах этих мамки-няньки и поселились. Только скрытные они, не увидишь, пока не кликнешь.

Расчёсывала Горя Васины волосы – словно солнечный сад расстилался.

— Как у нас?

— У нас мамок-нянек нет, Васёна, у нас тени летают, нам помогают.

— А мамки-няньки что?

Горя отложила гребень, принялась заплетать Васе косу. Вася вынимала ленточки из шкатулки, наматывала на палец. Какие откладывала, какие Горе подавала – в волосы вплести.

— Мамки-няньки – помощницы волшебные. К тому приходят, кому помощь нужна, но только в тех домах, где предков чтут, где заботятся друг о друге. Где и печь с любовью топят…

— И что ж они делать могут? – Вася крутнулась на лавке, Горя едва её косу не выпустила. Глазёнки у Василисы любопытные, горячие, по лицу видно: вопросы так и норовят с языка соскочить, рассы́паться горохом.

Горя доплела косу – подумал Кощей, что совсем короткая всё ж ещё у Васи коса; защемило внутри от тоскливой нежности. Беззащитное совсем зёрнышко… Ну да ничего, во дворце в Темень-Горах ото всех ветров она укрыта, ото всех зол. Никому не даст он в обиду ни Горю, ни Василису.

— Что делать могут? Куделю спрядут, рубаху сошьют. Хлеб испекут, в пути сберегут, – мерно отвечала Горя. – Только позвать уметь надо.

— Так давай позовём!

— Не придут они в Тень, Васёна. Зато в Солони только кликнуть надо: мамки-няньки, собирайтесь-снаряжайтесь! И попросить, о чём хочешь. И ежели придут – ласковой с ними быть надобно и отблагодарить не забыть.

— А ежели не придут? – встревожилась Василиса.

— Ежели не придут – значит, не в такой ты нужде, чтоб без них не обойтись.

Улыбнулся Кощей. Глядел на жену, на дочь, и рассеивались тёмные мысли.

Царь с царицей сидели на нагретых камнях; от причала отходили лодки и челноки.

— Вот эта яблоки везёт в монастырь в Ого́рье, – говорил Милонег, показывая на осиновку. – Этот коч^[175]с мехами пойдёт в Семиградье, а там их заберут купцы, повезут по Журавлиной дороге.

Под песню гребцов отчаливал статный коч с холщовыми парусами. Покрикивал кормчий, кружились над рекой камышовки.

— А вот, – Милонег вёл рукой, указывал на другой коч, – мёд хмельной везёт в Черёшню, воск в Заиревье.

Гнева кивала. Глядела, как плещет река, как блестит в усталой траве солнце. Подступал вечер, на исходе был зарев^[176], от мостков на той стороне поднималась пыль. Громыхали, отходя, суда, катили бочки, короба и корзины выстраивали вдоль бортов. Пела сойка. Выплывала, будто месяц на небо, крутая звонкая ладья.

— А ладьи? – спросила Гнева, растирая в пальцах стебелёк белозора^[177]. – Они куда поплывут?

— Ладьи лён и янтарь везут за Холодное море, – ответил царь. – Гляди-ка, так и вьётся соечка. Говорят, заступничества просит у вороньей стаи, у метели-круте́ли за того, что рождён в зимний день. А дитю приносит на хвосте счастье.

— У метели-крутели, – повторила Гнева, вертя стебелёк. – Трудно в зарев верить, что зима будет. Что лёд встанет.