Книга Всё зло земное, страница 77 – Дарина Стрельченко

А после, как заканчивал батюшка снадобья для селян готовить, принимался о совсем уж редких чудесах говорить: о том, например, как янтарь можно обернуть мёдом, на сотню лет сохранить сладким, светлым, и если жевать его, продлит он молодость, даст силу.

— Редко-редко такой янтарь умельцы чаруют. Наша-то молодость долгая, успеешь распробовать. А в Солони бы и рады творить такое, да там за это, коли прознают, назовут, чего доброго, колдуном и вздёрнут.

…Постучали в дверь.

— Кого это на ночь глядя принесло? – фыркнул батюшка.

Догадывалась Гнева кого. Свела брови, затеплели щёки.

— Да какая ночь, батюшка, ещё и солнышко за речку не по маковку ушло.

— Ну иди, иди, отворяй.

Стоял на пороге Есений с туеском. Увидал Гневу, опустил глаза, сунул туес ей в руки. Горела в нём костяника, тронутая, словно инеем, вечерней прохладой, алыми углями вздыхала сквозь пепел.

— Спасибо, – улыбнулась Гнева. Давно уж не пыталась она Есения отвадить: поняла, что не выйдет. Не лип он мухой, не вился рядом, глаза не мозолил. Но оглянись – всегда увидишь неподалёку. Стоит тихий, глядит из-под ресниц длиннющих. Ни словечка лишнего не скажет, только глаза горят.

Вот уж сколько лет в именины свои находила Гнева под крыльцом подарок; а бывало, и так заглядывал Есений, как сейчас: ягоду свежую занести, орехов лесных в шёлковом мешочке. Стоит – мальчишка мальчишкой, усы ещё не прорезались, – а глядит упрямо. Молчит, да глаза ясней языка говорят: моей будешь.

Усмехнулась Гнева:

— Зайдёшь, может, киселя отведать?

Качнул головой. Ни слова не сказал, только глянул так, что сладкая тревожная оторопь взяла на мгновенье. Ласково смеялась над ним Гнева, привечала, близко не подпускала – юн ещё. Но вот глянет порой – всё позабудешь.

К ночи подтопил батюшка печь; сели возле неё с киселём. Глядела Гнева, как искры скачут по брёвнам, как словно рука чья качает на поленьях огонь. Далеко-далеко играли гусельки, накрапывал дождь. Вплетался в него птичий клик, и так на душе становилось покойно, словно никакого зла нет на свете, словно никогда, никому больше не придёт нужда чёрного врана звать.

* * *

— Ну-ка, Гневушка, сдюжишь?

Смеялся батюшка, Гнева налегала вполсилы, потом во всю, но никак не выходило правую батюшкину руку на стол уложить. Батюшка будто каменный становился, когда в локотки принимались играть, когда в лесу охотились, когда с ножом да с топором учил обращаться Гневу.

— А так сдюжишь?

Левую руку выставил батюшка. Ну, с ней-то Гнева справляться умела. Налегла, одолела. Выдохнула, пот украдкой утёрла:

— Вот и сдюжила!

— Вот и молоде́ц. Без всякой ворожбы надобно защититься уметь. Пропадёт твоё колдовство – что делать станешь?

— Куда ж оно пропадёт? – смеялась Гнева. Серебрились пальцы, изнутри сила распирала. Казалось, хоть сейчас молнию может в реку пустить, облака расколоть.

— Кто ж о том ведает, – серьёзно отвечал батюшка. – Не знаем мы, что пряхи небесные задумали. А сила не только в мыслях, не только в колдовстве – она и в руках, и в ногах ну…

Не успел договорить – постучали в дверь.

— Кого это принесло к вечеру?

— Да какой вечер? – удивилась Гнева. – Ещё и цветы на лугу дремать не думают.

— Ну иди, иди, отворяй.

Одёрнула Гнева сарафан, оправила волосы. Открыла дверь. Вырос на пороге Есений, протянул молча нежный подъельник^[156]. Приняла цветы Гнева, коснулась случайно Есениевой руки. Тот дёрнулся, будто обжёгся; вспыхнул, исчез за порогом.