Онлайн книга «Всё зло земное»
|
Цыба, кланяясь в пол, поднесла книгу. Деревянный переплёт, угольники медные, тёмного серебра оклад[148], страницы тончайшей выделанной харатьи – да без единой строчки. — Отпусти прошлое и тоску. Новую сказку начинай, владыко. Поблёскивали в сияющих сумерках золотые вставки, смарагдовые жуковицы[149]. Шуршало павье[150] перо. Горела свеча, пламя отражалось в чернилах. В тот вечер, после свадьбы, начал Кощей писать Тенеслов – были да сказки для любимой своей Горицветы. …Словно сама Солонь притихла в те годы; словно и не рождала почти зла, покуда владыка Тени был так счастлив. Шло время, шумели вёсны, смеялась на лугу у дворца Горицвета с подругами: Гневой, Златой, Танья́вой. Костяным гребнем расчёсывала Горя его волосы, пела Солонные песни, училась Тенным. Сушила мяту, собирала полынь с ясноткой, медовые свечи жгла, птах и теней приручала. Разбила у дворца сад – такой, что Тенные люди, заслушавшись птиц, заглядевшись на разнотравье, на черешни и вишни, забывали о делах и думах. Словно сама Солонь притихла в те годы – а может, то века были, не помнил Кощей, не считал, не знал. Глядел только в Горины очи и думал, что жил бы и жил бесконечно. Вот оно, истинное бессмертье, вот она, счастливая доля владыки Тени. Былое. Свечи Когда проснулась Гнева посреди ночи, на бревенчатых стенах дрожали тени, а на реку вышел погулять месяц. Рвал тучи острыми рогами, а те жались, плыли подальше, роняли дождь. Где-то там пряхи небесные допрядали небо на будущий день. Гнева лежала на лавке под меховым одеялом, слушала, как стучат капли по лопухам под окном, как бредёт дождь по тропинке к колодцу, заглядывает вглубь. Боязно ему, должно быть. А может, грезится, что там, в колодце, ещё одно небо с другим дождём. Ветер гладил наличники, шумел в берёзах, волны гонял по Осинному ручью. Гнева сама не заметила, как снова уснула. Проснулась оттого, что солнце щекотало лицо, зажигало в ресницах цветные искры. Батюшка позвал от печи: — Поднимайся уж! Так и блинки все проспишь. Гнева спрыгнула с лавки. Слюна набралась от блинного запаха: кисловатое тесто, поджаристый край… Сметана густая-густая белела в плошке, мёд золотился, и покипывал в котелке брусничный отвар. Гнева умылась, взяла из стопки блинчик, мягонький, еле тёплый. — Ох и вкусно! Улыбнулся батюшка в бороду. Носил он бороду короткую, но такую густую, что казалось Гневе, что и кусок сахару, и свистульку, и камень там спрятать можно. Пока допекали блины, пока ели, закусывая мёдом, запивая отваром, – снова набрались тучи. — Разгони-ка, – попросил батюшка. – На зайцев нынче пойду, солнышка бы. Всегда радовалась Гнева, когда уменье её батюшке пригождалось. Проглотила последний кусок, босая вышла на крыльцо. Кончились летние утра́, зябко было ступням от брёвен, но Гнева только крепче ногами упёрлась, раскинула руки. Глянула на тучи, вспомнила ночной дождь, вспомнила, как месяц серебряными полосами по стенам гулял. Такое же серебро на пальцах засияло. Закололо пальцы, словно за лёд взялась. Улыбнулась Гнева и раскрыла ладонь. Подула на неё, и тотчас подул ветер, уводя тучу. За ней другую тучу отвела от леса Гнева, за ней – третью… А четвёртая сама следом за подружками убежала. * * * С охоты батюшка аж трёх зайцев принёс в тороках[151]. Ме́ха много будет на тёплые одёжки, глаза на варева да на снадобья пригодятся, жилы заячьи для крепительного отвара хороши, кровь – от зимних хворей. А всё ж таки жаль было зайцев Гневе. |