Книга Всё зло земное, страница 140 – Дарина Стрельченко

Звенели горшки и плошки, пахло зеленью, стоял хруст поздних огурцов, стук деревянных ложек. Гнева сглотнула слюну, глядя в реку. Вынырнул уж речной месяц, хитрый и рогатый. А по берегам, по деревням и градам, стелилась звонкая предвечерняя радость: от конца работ, горячего ужина, топлёного молока, сладкого сена. Радость речной прохлады, будущей ночи…

Девушки запели, выводя звенящими голосами, ручьями и серебром:

Вечерняя заря

Солнце уходило за гору. Небо позолотело, зарумянилось, разлилось озером тихого воска, чистого мёда. Гнева поднялась, вздохнув, вышла на тропу позади избы. По правую руку стелилась осенняя сырость, пахло рекою; касалась далёких вершин небесная нежность. По левую руку янтарём и гранатом падали в воду дивные отраженья. Закат разгорался, остывал воздух, и ярче, ярче полыхало солнце. Исходило холодным огнём, выжимая последние силы из минувшего лета, из рвавшейся в горные трещины, в дождливые своды осени.

Гнева вернулась к избе, отвела еловую ветвь и замерла. На мостках у реки сидели парень с девицей. Солнце светило меж их рук, сияло, будто спрятанное меж ними сердце. Ромашка да аистник^[208], душица да василёк. Пахло мхом, корою, сладким мёртвым листом.

Летали тени из сказок, мелькали чужие лица, хороводом обман бродил – разбивался вдребезги о шедшее от рук золото. Распускалось что-то внутри; хмелело от чужого счастья, и золотились вечерние росы.

Гнева сделала шаг, не успев подумать. Хрустнула под ногой шишка, но парень с девицей не обернулись. Сидели, будто застывшие: девица сжимала в пальцах стебелёк иван-чая, парень держал её за руку. Кругом венком вились травы, еловые лапы, лисохвост^[209], корни. Высоко над ними, там, куда не доставало солнце, зажигались звёзды. Искры их вспыхивали в косах, светились в глазах. От корней поднимался холод; от сидевших на пне шло тепло. Гнева, не думая, сделала ещё шаг, протянула руки, как к ласковому огню.

Застриг ушами заяц. Зашипела, проползая, змея. Корни сомкнулись, запирая у земли зябкость. Травы вобрали силу, распустились последним цветением, укрывая кости и горести, творившиеся, когда поле здесь бранное было.

Парень с девицей смотрели друг на друга; губы не улыбались, глаза светились. Гнева пригляделась и поняла, что́ за солнце пряталось между ними: будущая весна. Девица прижала к груди ладонь парня, стебелёк иван-чая и шепнула:

Солнце ушло

Воздух загустел, трава путалась под ногами. Гнева села на опустевший пень, чувствуя, как холод пробирается под рубаху. Сжала длинные стебли, поняла, что холод замкнулся: поднимался от земли, шёл сквозь неё, уходил в травы. А рядом шептались, шептались на два голоса:

— Разошью скатерть красными птицами – вот как твоя рубаха. А кафтан вышью птахами малыми на защиту.

— Выстругаю дудочку, стану тебе играть. Будешь просыпаться от дудочки… Как она поёт, сосновая, тонкая!

— А ещё, говорят, ежели под потолок птицу из лозы подвесить, придёт в избу счастье.

— Колыбель выстругаю. И ложки такие, что загляденье! Свистульки, потешки…

— Вот бы померанцевое дерево^[210] достать. Зимой придётся зипуном^[211] накрывать: шибко оно тепло любит. Зато как пахнет, говорят! А листья – что зеркала: хоть глядись.