Книга Всё зло земное, страница 121 – Дарина Стрельченко

— Кто-нибудь царевну видел? Василису Кощеевну? Кто-нибудь ведает, как в Тень к Кощею попасть?

— …Совсем ум потерял.

— В Тень собрался.

— В сказки поверил.

— С такой-то женою не мудрено!

— Может, и славно, что Ратибор Милонежич царём станет, а не Ивашка чудной…

— Ишь ты, Кощея ему. Поди ещё солнышко с неба попросит?..

Куда лучше, куда лучше понимала Василиса теперь Ивана, – отчего не желал он становиться царём.

— Но разве никак нельзя по-другому, Кощеюшка? – шептала отчаянно Горицвета. – Почему лягушкой?..

Сидели они у постели дочери: Кощей – в ногах, Горицвета – в головах; перебирала Василисины косы, гладила по рукам.

— На Край-Болоте Тень и Солонь сходятся. – Угрюмо всматривался Кощей в болотные ольхи. – Вася и там и там на болоте будет, не сможет туда-сюда нырять, прорехи делать. А я приглядеть за ней сумею в любое время.

— Но лягушкой-то почему? – упавшим голосом твердила Горя. – Терем ведь можно выстроить. Теней отрядить, подружек… Край-Болото – светлое, там и лебеди водятся, и мирт^[202] цветёт. Пусть живёт девицей, пусть растёт. Пускай, что не здесь! Но…

— Мне её на трон после себя сажать, – оборвал Кощей. Отвернулся от окна, глянул на жену с болью. – Остыть ей надо, резва слишком. Не дело это для владычицы Тени. А у лягушки и сердце медленно бьётся, и думы не торопясь текут…

— Ты… ты всерьёз, что ли? Да ты что ж… – Слов не хватало Горицвете, побелела, вдохнуть не могла. – Неужели тебе дочь собственную не жаль?! Ради чего? Ради венца этого?

Схватила тёмный венец с лавки, швырнула прочь. Пылали её глаза. Впервые смотрела она на Кощея не со страхом, не с любовью, а с яростью. Занесла руку, совсем как он над нею когда-то… Уронила бессильно, склонилась над дочерью, прижалась лбом к горячему лбу и заплакала. Кощей положил ей ладонь на плечо – дёрнулась, сбросила с ненавистью.

Он отошёл. Особенно хрупка показалась в тот миг Горя – как колокольчиков стебель. Сколько знал её – боялся сломать. Берёг, как мог, как самое прекрасное, что только и было во всех царствах. И сколько ни убеждал себя, что Васю лягушкой обернёт Тени на благо, никак не отделаться было от страшного виде́нья. Светлое болото, влажный мох. Тихий переплеск, и солнце сквозь ветви. Горят ягоды, осока гнётся под густым туманом, и мелкие цветы шепчутся у самой кромки. А в чаще поодаль лесной колокольчик: синий снаружи, внутри – лаловобархатный, шёлково-горячий, стоит, качается на тонком стебле. Не удерживает тяжести и переламывает стебелёк.

— Пускай хоть Цыба с ней будет, – прошептала наконец Горя, не глядя.

— Нельзя теням на болоте. Развеются, – едва слышно ответил Кощей.

Бархатные колокольчики посыпались в траву, и разнёсся горький запах по берегу.

…Няньки в Солони баяли по ночам детям сказки. Про страшного Кощея сказывали; говорили, нет у него сердца. Но если нет – что ж тогда рёбра разбивало, пламенем жгло по живому, когда уходил с болота, оставляя на кочке замёрзшую, уснувшую дочь-лягушку?

Когда Василиса очнулась, в окна струилась серебристая ночь. Дремала в углу на сундуке Цыба. Василиса села в постели, увидала на лавке батюшкин плащ. Долетел слабый, ей одной слышный голос:

— Платье твоё совсем истрепалось, пока ты сюда летела. А у меня и нет для тебя платья, Васенька. Возьми пока плащ.