Онлайн книга «Всё зло земное»
|
Страшно было и радостно, и надежда, самая ясная, разворачивала в груди крылья – там, где у Ивана в тот же миг выжигало всё тёмным пламенем. И на миг этот, растянувшийся и счастливый, отступали тёмные мысли, близкие грозы. Совсем уж рядом была Тень: тихий свет, заветные звездопады. Чёрные ели качались на полянах в Чернь-Боре… Замерла, прислушиваясь, не веря, седая Цыба; вот уже свечи мелькнули в окнах батюшкина дворца… Сладко схватило сердце: совсем рядом темнел дворец. Жаль было Ивана оставлять одного, жаль Гневу – так и не исполнила уговор Василиса, не помогла ей вернуться. Но увидев знакомый двор, обо всём забыла, рванулась к тому, по чему истосковалась за век. Последним наваждением, эхом Солони полыхнула вспышка – давняя, ледяная; повеяло от неё Гневой, и болотом, и батюшкиными слезами… Сердце заколотилось от страха, камнем пошло вниз, Василиса полетела следом. Миг ли, два ли, метнулись врассыпную мелкие тени, – и упала батюшке на руки на крыльце родного дворца. Повеяло сухим, сказочным, страшным. Тяжёлый плащ накрыл сенью, будто крыльями, и шумно стало в груди и вокруг. Словно вся Тень радовалась, что царевна вернулась. Словно запели все здешние птахи, словно все птицы, которых Деян погубил, вылетели на поля Тени, неся весну. Василиса встретилась глазами с отцом, и в мгновенье мелькнули тоска и болотный край, Крапива-Град и выстывший дворец, пропавшая Гнева, угасшая Горицвета, Аистова башня, пустые тропы, холодные вечера, облетающие леса. Бесконечные ночи. Отчаянное колдовство, призванное защитить и дочь, и Тень, да навлёкшее одно горе. Долог был век друг без друга, да всё осталось позади. — Батюшка, – прошептала Василиса, и сердце забилось чаще, ноздри раздулись, вбирая Тенные запахи, глаза посветлели от век не виданного здешнего неба, в руки вернулась сила – настоящая, а не та, что в Солони еле-еле плескалась. Память хлынула шёлковой волной, широким потоком. Память – любовь – и гнев. Хоть и знала теперь, для чего отец сделал то, что сделал, всё равно не выдержала. Выговорила: – Батюшка. Зачем? — Сама уж ведь поняла, – печально отозвался Кощей, ставя дочь на ноги, отворяя дворцовую дверь. — Но разве никак нельзя было по-другому? Батюшка… Ах, батюшка мой… — Вася-Вася, зёрнышко лесное… Кощей прижал ладони к глазам. Горели кости, жгло пустоту под рёбрами. Глубоко вдохнул, отнял от лица руки. Посмотрел на Василису. — Устала поди, Вася. Пойдём в горницу… — А матушка? Матушка где?.. — И я устал… Пойдём, Вася. * * * С тихим гулом лилась в окно чёрная речка. Кощей подставил под струю костяной ставец, дождался, пока нальётся до половины. Протянул ладонь. Одна из бабочек, вившихся над рекой, села на сухую кожу, осы́палась пеплом. Кощей стряхнул пепел в ставец, дунул, разогревая. Вынул из плошки мяту, растёр в пальцах – мягкий лесной дух пошёл по каменной горнице. Опустил ставец перед Василисой. — Поди забыла уж, как в детстве любила? Поди разлюбила здешнее питьё, к Солони привыкла? – тихо спросил, садясь рядом. — К болоту, – угрюмо поправила Василиса. – Не так уж долго я в Солони меда распивала. Кощей щёлкнул худыми пальцами. Щелчок гулко разнёсся вслед за тихим Василисиным вздохом. Подлетел, встал перед ним, не плеснув, ещё один ставец, до краёв полный чистой горькой ночью. |