Книга Всё зло земное, страница 111 – Дарина Стрельченко

— Продай одну, – попросил, не узнав голоса. Показалось, запел кто-то тихонько птичьим свистом.

Тихомир поглядел на птиц, поглядел на Ивана. Обошёл горницу, задрав голову, пощёлкивая, будто и сам птица.

«Разговаривает», – понял Иван. А щебет по избе плыл всё громче, и вспоминались ликующие, взмывающие в небеса птахи. Когда это было, где?..

Тихомир поднял руки. Взмахнул. Крайняя птица сама слетела с нитки, опустилась ему в ладони. Тихомир пошептал ей и протянул Ивану:

— Возьми в дар, царь-батюшка.

— Отчего ты меня царём зовёшь, умелец? – сердито спросил Иван, принимая птицу. Тёплая она была, волны расходились от её невидимой песни.

— Оттого, что почему бы правду не говорить, – молвил Тихомир. Тронул другую птицу по золотой спинке. – Вот ты мне говоришь – умелец. Потому что я умелец. А я тебе говорю – царь. Потому что ты царь.

— Не царь я, – отмахнулся Иван, поднося птицу к лицу, не дыша. Чёрный глаз, и перья такие, будто жар-птица тлеет. – Царевич.

— Это оттого, что ты только в прошлое да в настоящее смотришь.

Тихомир дунул на птиц – те закачались, замерли. Стихло пение.

Иван спрятал птицу за пазуху, совсем как лягушку когда-то. Сразу не тепло стало – жарко. Зароились в голове чужие сказки.

— Не прав ты, умелец, – выговорил Иван. – Не быть мне царём. Никогда! Жена у меня – лягушка. Только ночами девицей обращается. А с утра опять – в лягушачью шкуру.

— Так ты отыщи её шкуру ночью да сожги, – ласково велел Тихомир. Птицы пошептались и смолкли. Затрещала лучина. – Не во что ей будет перекинуться, она и останется человеком.

Ударило изнутри в виски. Птица обожгла грудь. Тихомир растворил дверь, и бесконечные сени заветвились волшебным клубком, путаным древом.

— Куда ступать – тебе решать, царь-батюшка.

* * *

Обратный путь смурно́й вышел, снежный. По-прежнему клубилась у Серебряной туча, следила за ними, в самую душу глядела. Долго тянулась во вьюгах дорога, сверкала лютыми волчьими очами среди стволов да кончилась наконец, ударила только на прощанье колючим ветром в ворота Крапивы-Града.

Как въехали в город – отпустила тяжесть на сердце и чужой взгляд словно бы притупился. Тот, кто глядел, никуда не делся, но остался там, в лесах, за запорами и тугими створами, за высокими стенами Крапивы-Града.

Хоть вернулись затемно – на Красном крыльце сам царь встречал посольство. Иван выбрался из саней, протянул батюшке завёрнутую в тряпицу серебряную крупу:

— Сам видел, почти на земле лежит. Хороший будет рудник, батюшка. И народ не против. Только церковь просят поставить, житницы да овины починить.

— Будет им церковь. И житницы будут, – кивнул Милонег, а сам поглядел вдаль за Иваново плечо. – Главное – ты целый вернулся. – Махнул рукой, отпуская посольских. Наклонился к сыну, шепнул: – Сердце маялось.

Иван встретил мутный отцовский взор; заметил, как скользнула искорка по венцу; вспомнилось: «А я тебе говорю – царь. Потому что ты царь».

Показалось, будто дрогнуло что-то в глубине батюшкиных очей.

— Иди, Иван. Извелась без тебя Василиса.

— А чего ж извелась? Как обещали в три дня обернуться – так и оберну…