Онлайн книга «Всё зло земное»
|
Только перед околицей отпустило посольских. Встретили царских посланников, отвели в избу, отогрели. Предлагали в баню да почивать, но Иван торопился на рудники. Ни часу лишнего не хотел задерживаться, хоть и добродушными были местные мужики, справными – бабы, улыбчивыми – прислуживавшие девки, и всё кругом искрилось снегом да серебром. «Может, оттого Серебряной и прозвали, – глядя на снег на коньках крыш, подумал он. – А вовсе не из-за рудной жилы. Когда избы первые тут срубали, про руду-то небось слыхом не слыхивали». После гуся, томлёной медовой репы и ржаного киселя сыто, нехотя двигалось по морозной улочке посольство. До жилы было неблизко, путь лежал к чаще. Лесная тень опускалась на дворы, а за чёрной околицей, там, где смолкали деревенские звуки, – росла, подавала голос недобрым шумом, перезвоном зимнего голодного бора. К тому времени, как дошагали до места, и у послов, и у провожатых покраснели носы и щёки, заиндевели брови. — Вот, значит, Иван Милонежич, тут жила, – показывая разрытую, припорошенную снежком землю, сказал Евсей. Раскидал сапогом ледяные комья, снял рукавицу. Морщась, поднял пригоршню земли вперемешку со снегом. – На самую поверхность выходит. Даже этак, рукой загреби – блестит серебро. Иван вгляделся. И вправду поблёскивали искры: белёсые, прозрачные, будто мушки таяли на свету. — Тут, значит, сторожку поставим. Стройку развернём. А здесь копать надо будет – но неглубоко, у самой поверхности серебро-то… Иван зачерпнул ладонью земли и снега, поднёс к лицу. Вдохнул слабый снежный запах, перемешанный с сырым землистым. Улыбнулся искорке серебра, поймавшей проскочившее солнце. Подумал-подумал и сунул серебряный снег с землёй в карман. — Ну, посмотрели – так пойдём, что ли, к людям потолковать? – окликнул Влас. Иван молча глядел на снег, не слыша. Совсем другое маялось в голове, светлое что-то, давнее. Вспоминались звёздочки из окна матушкиной горницы. Вспоминались далёкие царства… «Всё твоим будет, царевич мой». Да не нужно ему ничего. Хотел бы весь век прожить в своей светёлке. Вот бы ещё Кощей о Василисе позабыл, вот бы с ней вместе можно было по лесам, по лугам, по снежным еланям гулять, возвращаться в светёлку без пустых мыслей, без лишних страхов. Вот бы сама она ещё оттаяла… Невесело улыбнулся Иван, чувствуя, как холодит снег сквозь одёжу; поднял голову – а на него уж и мужики глядят не то с испугом, не то с почтеньем. Будто на прокажённого. — Что такое? — Пойдём к народу, Иван Милонежич. На торжище собрались уж. — Пойдём, раз так, – согласился Иван. Не хотел уходить: веяло от снега светом, лёгкостью; словно к ране, к больной душе приложили тряпицу, смоченную в целебном отваре. Здесь, в Серебряной, снег был всюду. Никто его не убирал, не мёл начисто дворы, как в Крапиве-Граде. Не скидывал с крыш, за околицу не выгонял. Здесь снегу было раздолье, и одно только его неволило – небо, с которого этот самый снег и летел не переставая. * * * Народ в деревне оказался мирный, кроткий. Недалёкий, правда: никто, похоже, речей Ивана не понял, кроме мальчонки одного с самого краю. Мальчонка жался к бабке, крепко держался за рукав ветхого зипуна, тряс головой: не то спорил, не то соглашался. А Иван говорил, что поставят скоро на опушке рядом с Серебряной царский рудник – большой, ладный, всё по-учёному. Будет там работа и мужикам, и бабам. Будут добывать серебро. Город отстроят, зелейнику здешнему избу выделят, чтоб пользовал тех, кто хвор. Про город, кажется, и не поняли, но на словах про зелейника оживились. Кто-то крикнул: |