Книга А за околицей – тьма, страница 141 – Дарина Стрельченко

— Неправда.

Обыда глянула строго, сжала губы и вдруг усмехнулась, подмигнула:

— Может, и неправда, глазастая. Но на печку-то мне влезть хоть так, хоть эдак тяжело. Попало мне однажды ледяным ножиком в бок, под самое сердце. С тех пор и болит там. Не хочу лишний раз тревожить.

Ярина примолкла. Всмотрелась в платье Обыды, нахмурилась.

— Что? Разглядеть пытаешься? Не разглядишь. Снаружи давно рана зажила.

— Внутри болит? – тихо спросила Ярина.

— Внутри, глазастая.

С тех пор Ярина стала приглядываться к наставнице. Не раз заметила, как та морщится, нагибаясь у колодца, как коротко выдыхает, когда наклоняется, чтоб надеть чёботы или поднять люк в подполье.

— Корка, – шепнула Ярина домовому, дождавшись, пока Обыда уйдёт по яговым своим делам. – Корка, если она подходит к люку, ты сам открывай. Чтоб ей не наклоняться.

Коркамурт заскрипел, заворчал. Ярина протянула ему масло (немножко!) на подсоленной горбушке, погладила по лохматой голове. Домовой заурчал, цапнул угощение и спрятался.

…Кроме раны под сердцем не скрылась от зоркого взгляда Ярины левая рука, которая поднималась плохо, как ни старалась Обыда. Не скрылась бессонница, мучившая её по пол-луны кряду, не поддававшаяся никаким зельям, кончавшаяся тремя ночами крепкого сна – такого, что Ярина могла бы запросто влезть на крышу, сунуть нос в котёл в тёмной комнате, а то и подёргать ручку чёрной двери – Обыда бы не проснулась.

Чернодверь Ярина таки тронула однажды. Та не поддалась, словно была крепче стен. А вот ладонь примёрзла к дереву, вмиг ставшему ледяным, ощетинившемуся ломкими серебристыми иглами. Ярина упёрлась свободной рукой в стену, попробовала оторвать ладонь от досок – не вышло. Упёрлась в дверь ногами, попробовала ещё раз, налегла изо всех сил – опять ничего. В третий раз дёрнулась так отчаянно, что по всей избе прошла дрожь и из подпола высунулся Коркамурт.

— Помоги! – сквозь зубы взмолилась Ярина.

Корка, на удивление, не стал ни ругать, ни торговаться: может, помнил то утро с горшком масла, а может, пожалел бестолковую. Примостился сзади, обхватил Ярину за пояс и с силой, какой она не ожидала от сухонького старичка, потянул от двери. Ярина закричала от боли и холода: теперь уже от всей створки веяло льдом, а от ладони кто-то словно громадным ножом отрезал кожу.

Корка потянул ещё раз. Ярина завизжала высоко-высоко, как поросята в Сундуре. Обыда выдохнула во сне, перевернулась на другой бок, скорбно подложив под щёку ладони. Корка дёрнул снова, Ярина вскрикнула, и крупная слеза шлёпнулась прямо на руку, просочилась меж пальцев и, шипя, растаяла на чёрном дереве. Ярина удивлённо выдохнула, тряхнула головой, уронив ещё слезинку, за ней вторую, третью… Горячие слёзы таяли, плавя ледяное колдовство, и дверь отпускала – нехотя, медленно, но всё же.

Ладонь наконец отлипла от досок. Ярина кулём осела на пол. Поднесла руку к лицу и едва не закричала снова: кожу ободрали по кровавому и живому, выкрасили чёрным, словно окунула руку сначала в алую краску, потом в сажу. Сжав зубы, Ярина сунула ладонь в корыто с водой, поболтала, немея от боли, вытащила и подула, бормоча кое-как, мешая, путая слышанные от Обыды слова заговора. Корка сбегал к Мунчомурту, притащил распаренный дубовый лист. Приложили к ладони, примотали обрывком подола. Ярина, скуля, убралась в уголок – не было сил взобраться на печку; ох, как понимала она теперь Обыду! – и затаилась в ожидании утра. А утром…