Книга А за околицей – тьма, страница 111 – Дарина Стрельченко

— Не успела, глазастая.

Обыда – холодная, высокая – чёрной тенью качнулась навстречу, двинула бровью, забирая силы. Тряхнула Ярину за плечи и заставила ступу взмыть выше. Мгновение – и страшный шум ударил по ушам. Скрежет и ржание, а потом высоко плеснула чёрная вода – и всё смолкло. Ярина глянула вниз, дрожа, не веря. Яростно обернулась на Обыду:

— Ты зачем?

Смаргивая слёзы, потянулась к дороге, всматриваясь, пытаясь сообразить: можно ли время вернуть? Можно ли достать кого-то, спасти, отвести?

— Поздно, – грубо оборвала Обыда. Указала длинным корявым пальцем в самую гущу ледяных осколков: – Смотри!

Ярина отвернулась, вырвалась. В груди пекло, будто она захлёбывалась; будто вращались внутри огненные колёса. Никак не выходило вдохнуть. Казалось, вокруг тьма, а над головой сходится лёд, и не то закатом, не то лошадиной кровью красит сквозь толщу воды небо…

— Смотри! – повторила Обыда властным шёпотом, который ввинтился в уши, в сердце, в самую душу. Как зачарованная, Ярина нагнулась, посмотрела, куда указывал палец. Тёмный пар шёл от полыньи, вился, складываясь в странные узоры, в мрачные кружева. Пылинка попала в глаза; Ярина заморгала, сгоняя, и вдруг заметила, что в дыму плывут вверх смутные фигуры – медленные, седые. Караваном уходят в сторону и тянутся вдаль… Ярина проследила взглядом их путь и увидела вдалеке целое полчище, сотканное из тени.

— Скоро полетят к нам, – тихо сказала Обыда, разворачивая ступу, поднимая выше дыма и вставшего над озером тумана. – У избушки их к вечеру как раз увидишь.

— Почему ты не дала помочь, Обыда? – тихо спросила Ярина, прижимая ладонь к груди: сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет и упадёт в ступу.

— Объясняла уже! Потому что это и значит сохранять Равновесие, – жёстко произнесла Обыда. Вскинула помело, и ступа ушла вверх, в самые тучи.

Лесная прогалина мелькнула внизу и пропала в мареве. Ярина только теперь поняла, что едва могла дышать: пахло у озера болью, и злой, разбуженной водой, и замученной ледяной землёй. Здесь, в тучах, дышалось легче, и слабой ниточкой тянулись ароматы дождя и ветра. Ярина опустилась на дно ступы, прижалась горячим лбом к коленям Обыды. От неё веяло земляникой, глиной, ломким солнечным сухостоем – совсем по-домашнему. Ярина задышала глубоко, часто, закашлялась, выгоняя из себя дым.

— Топор, окаянные… Топором надо было оглобли перерубить, – сквозь зубы процедила Обыда и погнала ступу к дому. Долго молчала. Потом тяжело повторила: – Вот что значит сохранять Равновесие. Не вмешиваться в то, чему суждено. Великая сила тебе дана, Ярина, – перешивать, перекраивать, заново расшивать полотно бытия. Сложно её использовать. А ещё сложней – не использовать. Знать, чувствовать, когда вмешаться, когда смолчать, – вот оно, ягово искусство! Одна у тебя будет жизнь, чтобы вершить.

— Одна будет жизнь, чтобы вершить, – эхом отозвалась Ярина. – А… потом?

— А потом в Ягово Безвременье канешь, бескрайнее, словно Хтонь, бесконечное, как бег коней наших. Оттуда только смотреть сможешь. Смотреть да советовать.

Ярине показалось, что у Обыды дрогнул голос.

«Смотреть да советовать».

«Смотреть да сетовать»…

Глаза слипались, и огромная тяжесть навалилась, как бывало уже не раз, когда вытягивала из себя слишком много сил, – наперёд, у себя будущей брала взаймы.