Книга Саат. Город боли и мостов, страница 75 – Дарья Райнер

— Сом передал, что ты меня ищешь.

— Да.

— Зачем?

Он не сбавляет шага, и Умбра с ужасом понимает, что они идут к шатру провидицы, стоящему на углу площади.

— Пожалуйста, – пятки туфель упираются в камень, – давай пойдём в другое место. Не обязательно к набережной, смотреть на артистов вместе с остальными… Куда захочешь!

— Тебе страшно? – спрашивает он чужим голосом. Жёстко, почти грубо. Пальцы на запястье сжимаются тисками.

— Да! Какой овод тебя укусил? – Она морщится, тянет руку на себя. – Отпусти!

Скат качает головой.

— Больше не отпущу. Мы пойдём туда вместе.

На его смуглом лице не отражается ни тени чувств: ни мягкой полуулыбки, которой он всегда встречал Умбру, ни тревоги или предвкушения. Он идёт в шатёр, будто не по собственной воле – как ярмарочная кукла, марионетка, управляемая кем-то другим.

— Скат… – Она мягко касается его щеки, волос, но он отталкивает руку.

— Нужно спешить. У нас почти нет времени.

Умбра сжимает зубы, чувствуя острую боль – от виска до затылка, будто голову раскалывает надвое, как спелую тыкву. Время. В конце концов, всё возвращается к нему.

Она позволяет увести себя под полог, где нет солнечного света, где стихают смех и голоса – остаётся сумрак, и знакомый дым благовоний стелется между стенами из плотной ткани.

— Киа ора, беглянка, – говорит темнота, и Умбра качает в ответ головой.

— Тебя больше нет, ты умерла. Хаэре, не мучай меня больше.

— Ты привыкла бегать, но от судьбы не скрыться.

— Я попробую.

— Глупая, – доносится из глубины шатра детский голос, – какая же ты глупая!

— Прости меня, – говорит Умбра, сама не зная, к кому именно обращаясь. К умершей подруге, к девочке, которой хотела подарить забвение, или Скату, которого не встретила на мосту – не успела.

— Возвращайся.

Пальцы отпускают запястье. Становится пусто и свободно. Холодно. Скат повторяет это слово – опять и опять, – но теперь Умбра должна вернуться к кому-то другому.

— Пожалуйста, – просит она беззвучно, одними губами, – не бросай меня.

Горло сжимается от близких слёз: горячо и солоно.

Шатёр пропадает, а вместе с ним и тьма. И Скат, которому она не сказала о главном.

Уже не скажет.

☽ ✶ ☾

Свет. Подвальные стены и роспись трещин. Холод. Озноб. Колючие прикосновения одеяла.

Она не понимает, что затекло на этот раз. Кажется, всё тело. Руки и ноги будто превратились в верёвки – мокрые и тяжёлые, – которые постирали в горячей воде и теперь отжимают, прежде чем развесить. Боль не собрана в одном месте, а растекается под кожей. Жилы и мышцы тянет, суставы выкручивает.

Умбра с хрипом втягивает воздух. Начинает кашлять. Через минуту её рвёт горькой желчью и выпитым отваром. Тело не приняло лечения. Не понравилось ему, горячему, дрожащему от лихорадки, что поят непонятно чем.

Медленно, будто столетняя старуха, Умбра поднимается с кровати. Умывается водой из кувшина и полощет рот. Со странным ощущением трогает зуб кончиком языка: неужели шатается? Только этого не хватало.

Она поднимается по лестнице и стучит кольцом по крышке люка.

Не дождавшись ответа, сворачивает испачканную простыню и оставляет в углу. Воды, чтобы постирать, всё равно не хватит.

Заворачиваясь в кокон из одеяла, она ощущает себя странной гусеницей, которая, чтобы превратиться в бабочку, должна себя переварить. Дикая мысль, но Умбре отчего-то нравится. Наверное, потому что бабочки красивые. У них есть крылья. Каллима взяла себе имя в честь тропической бабочки: по её рассказам, они водились на острове Слоновой Кости и приносили удачу отважным путешественникам, которые их видели. Редкие и оттого ещё более красивые. Живущие один день.