Книга Фейрум, страница 79 – Дарья Райнер

— Прости, что исчезла, – прошептала она. – Тебя не хватало, приятель.

«Приятель» зарделся, как карманное солнышко. Его собратья в аквариуме тоже вспыхнули, привлекая внимание гостей.

— Чего это они?

— Заперты, – отозвался Игошка. – Тебя посади – тоже мигать начнешь.

— Игнас говорил, они нужны для слизи.

— Не только. Половина правды – не вся. Они приносят и другую пользу.

Он догрыз леденец и теперь просто посасывал палочку.

Наверное, если бить в одно место, оно рано или поздно откажется воспринимать боль. Кожа станет толстой, как у слона. Игнас и здесь решил что-то утаить.

«Пускай, – вздохнула она, – все одно».

— Какая еще польза?

— Лекарство. Забирает боль. – Он посмотрел на нее многозначительно: мол, все через это проходят, ты и сама знаешь.

Липа знала. Испытала лишь однажды, когда тоска сменилась пустотой, но если проделывать такое постоянно – это верный путь к зависимости. С пустотой жить чуточку легче, чем с болью. С виной за жизнь Черри, за взрыв и Фейрумную Пустошь… Кто знает, что еще пережил Игнас?

Пальцы коснулись стенки аквариума. Анимоны отпрянули.

«В каждом из нас сидит свой Змей», – сказал Игнас, когда она рассказала ему историю острова. Змей, который хочет лишь одного – чтобы его любили.

Липа сжала виски, опустившись на край дивана. Стул, одежда, стопка книг… В этом месте чувствовалось присутствие Игнаса, и все же оно было холодным. Как искусственная кожа на ощупь. Как бионический протез вместо живой человеческой руки.

Она ужаснулась сравнению и тряхнула головой. Сердце защемило, но не от жалости, а от близости – понимания того одиночества, которое Игнас носил внутри. Если он вырос в лаборатории, какое детство у него было? Явно не то, о котором мечтал бы любой мальчишка, неважно, в прошлом или в будущем. Человек определяется свободой, а у них – подопытных объектов – свободу отняли. Это ли не самое страшное?

Осуждения не было. Ни капли. Даже если эмоциональное воздействие было для Игнаса наркотиком, кто она такая, чтобы не согласиться? Отталкивать нельзя. Так было с Витом. Мама долгое время не разговаривала с ним, даже после распада группы, когда тот ушел в завязку. Для Липы же он всегда оставался собой. Витом, которого она любила. Неважно что. Неважно как.

Не-важ-но.

Липа сплела пальцы и приложила к груди: указательный на безымянный. Жест, означавший верность. Ей было пять или шесть, когда они с Витом его придумали. Так и клялись, что бы ни натворили – маме ни слова.

Мама.

Все время мира не стоило одного единственного слова.

Она откинулась на спинку дивана. Акто взволнованно распустил венчик.

— Не поможешь мне? Как в первый раз?

Все, что ей было нужно, – минута покоя, прежде чем двинуться дальше. Своеобразная перезагрузка системы. Пусть вся горечь, страх и сомнения уйдут. Проще заполнить пустоту, когда ничто не сдерживает. Да, она идет по стопам Игнаса. Пусть. Сейчас она давала себе разрешение и полный отчет.

Липа прикрыла глаза, провалившись в глубокую, мягкую тьму.

Она менялась. Перестраивалась. Подобно Дому, стряхивала с себя лишнее и отращивала новое. Столь пугающий и одновременно завораживающий процесс трансформации.

Прежняя Филиппина хваталась за воспоминания. Барахталась в чернильной жиже, захлебывалась изумрудными звездами. Она приняла фейрит. Он жил в ней. Так почему она, бета-фейрумная, понимавшая сотни земных языков, не могла понять его?