Онлайн книга «Светлее дня»
|
Разогрели, поужинали. Ярик смотрел на огонь и чувствовал, как опадает вокруг волной летняя жара, как стрекот и ветер становятся мощнее, раскатистей, как подступает ночной ветер, а в полутьме будто бы распахиваются чьи-то глаза. Странное дело, но ему совсем не было страшно – обступали тени, черный и проваливающийся в ночь осинник, но горел костер, лежал, закинув руку за голову, Василий, ждала где-то Ярикова бабушка, и хотелось прилечь, закрыть глаза, а потом проснуться и увидеть над собой одни лишь звезды… Ночной лес, страшный, незнакомый, с чьими-то пронзительными воплями и будто бы тяжёлыми шагами между поваленных деревьев, казался Ярику уютным. От тушенки тепло потяжелело в животе, Василий завел очередной рассказ, сунул под нос Ярику ветку душистого чабреца, и Ярику в мгновение стало так хорошо, так сладко и так почти что легко, что захотелось по-детски расплакаться. Пела вдалеке его давно ушедшая бабушка Яся. До самой ночи Ярик не мог вспомнить, как приезжал к ней совсем мелким пацаном, как бежал за отцовской машиной по пыльной ухабистой дороге и плакал, а бабушка брала Ярика на колени, раскачивала, как неваляшку, и гладила сухой мозолистой ладонью по спине. Тоска по родителям отступала. Что-то в историях Василия, до того скучных и обыденных, что и запоминать не хотелось, проворачивалось в Ярике заржавелым механизмом, распахивало его собственное детство. Вставала перед глазами Ясина любимая собака, одноглазая и глухая, из которой так и не вышло приличной охранницы, но которой бабушка каждый день варила полное ведро овсянки. Яся трепала лохматую громадину по холке, называла «Буца моя, ясноглазая» – и каждая новая дворняга у неё на цепи тоже была Буцей. Яся жила так долго, что ни одна собака бы не выдержала. Вспоминался сад с нескончаемыми пестрыми лилиями почти до самого горизонта, кислая виктория-клубника, вода из скважины, что шумно текла по резиновым шлангам; тюль над взбитыми Яриковыми подушками и малина, столько малины, что от сладости пересыхало во рту… — Как звали? – спросил Василий негромко, боясь потревожить чужие воспоминания. — Ярик. — Да не тебя, балбес. Бабку твою. Яська же, да?.. — Да. Ярослава Ивановна. Она была с кривой губой и часто пьяная – ходила искать давно проданную корову Зорьку, и Ярик вставал перед бабушкой, ревел, закрывал проход, чтобы она не упала, не поскользнулась в грязи после ливня и не расквасила себе в очередной раз нос. Когда Яся не пила, то хвостом ходила за внуком по огороду, трясла с ним яблоки и отбирала на сушку паданцы побелее, водила Ярика в лес смотреть на витые тонкие гнезда или собирать ежевику, любила его так, что задыхалась этой любовью. От «кружечки» Яся становилась растерянной, бродила в избе из угла в угол и, наткнувшись хмельным взглядом на Ярика, тут же подхватывала его на руки. Даже когда он подрос и отяжелел, Яся тянула его с дощатого пола, и у нее смешно щелкала спина, а потом бабушка целовала, целовала и целовала внука в брови, лоб, шею, и Ярик хохотал, отбивался, гладил ладошками ее лицо в толстых жгутах морщин, и сам кривился носиком от кислого запаха. Никто больше не любил Ярика так сильно, как Яся. Никто даже отдалённо похожей любовью его не любил. А он умудрился вырасти и позабыть об этом. |