Книга Славгород, страница 56 – Софа Вернер

— Дядя Сима! – Лелек тянет за локоть, Болек виснет на Лелеке. Хорошо стоявший на ногах Герасим предательски покачивается, как это обычно с ним случается: стоит пустить кого-то беззащитного в свою жизнь, почва сразу проседает. И сердце болит, и суставы старые, уже отвыкшие от тяжестей. – Дядя Сима, там… Иди сюда! Дядя Сима!

Изо всех своих щенячьих силенок они тянут двоюродного деда к окну так, чтобы он мог в него выглянуть. Даже тюль расписной придерживают, пока он щурится. Смышленые ребята, у Стаи растет отличное подкрепление. Герасим и оглянуться не успеет, как они уже напитаются злобой и вымахают выше него вдвое. С хортами дело такое – в пять лет идут в школу, в пятнадцать идут уже по этапам.

— Ну вы что, не видите? – нетерпеливо спрашивает Лелек.

— Вот же он, вот же он! – почти восторженно вскрикивает Болек.

— Стоит, стоит!

— Ждет, ждет!

Планета кренится на два градуса, и Герасим плывет в пространстве вместе с ней. Хватается за подоконник, пока грудь сдавливает уже знакомое чувство. Трепет? Тревога? Испуг? Этот рыжий волк давно уже выцвел. Его шерсть – темная, пестрящая седыми струпьями, припорошена сейчас внезапным мартовским снегом. Он – из страшной русской сказки, и глаза голодные, хищные, блестят от огня почти докуренной сигареты. С благими вестями он не пришел бы – никогда не приходил до сих пор.

У Волкова в голове мелькает даже: «Может, пришло мое время?» – но смирения смерти он не способен выказывать. Множество раз она, родимая, черная, пыталась забрать Герасима в свои покои, но так и не осмеливалась. И эвтаназия, и голод, и шальные пули – все проскальзывало мимо и насквозь, задевая, но не забирая с собой. И только Вэл был единственным гонцом смерти, которого Герасим бы принял безропотно. Много лет назад он один держал Герасима над пропастью и решал своей рукой его судьбу – но все кончилось. Теперь Герасим Волков взрослый мальчик и портит себе жизнь самостоятельно, никакой Вэл Зильберман ему не нужен.

К тому же они оба постарели. Герасим с высоты третьего этажа еле-еле разглядел фигуру у машины в полутемном вечернем дворе. Бежать к нему он уже не станет – нужно в первую очередь найти теплые носки, а уже потом, не спеша, спуститься по лестнице, закутавшись в старую кожаную куртку, которая когда-то была надежным щитом. Эта куртка была на Герасиме в тот день, когда они подрались в последний раз. Славное было время, глупое, жестокое. «Не хочется к нему возвращаться», – лукавит Герасим вслух, но про себя не нарадуется, что хоть одно случайное нападение заставило Вэла явиться к нему на порог с мольбами оставить его неудавшуюся семью в покое. Просто хочется взять реванш, вот и все.

Когда Герасим спустился к Зильберману, он почувствовал себя снова пацаном, словно лишний тридцаток лет как гагариновской рукой сняло. Хорты взрослеют быстрее, поэтому щеки его были уже бородаты, а поступь по-мужски тяжела. В свои молодые годы Герасим был темноволосым, разноглазым, смуглым от степных работ под солнцем, он даже не представлял, как через тридцать лет будет по себе такому скучать.

Молодой Герасим добр и глуповат – обыкновенный молодой пес. Жил он в комнатушке, которую через десять лет выкупит вместе с квартирой, носил еще новую кожаную куртку – то немногое богатство, доступное ему на заре карьеры коллектора – и курил, курил, много курил, не веря ни в одну болезнь легких. Славное время! Никакой лживый Минздрав не запрещал смолить аж до самой горечи табачных листьев во рту. Вэл знал, что никто лучше Герасима не крутил косяки, позволяя ему смачивать слюной бумагу, он брал их без брезгливости. Потому что от брата отравы не ждал. Он покорно вкладывал ему сигарету в руки и поджигал небольшой фитиль, наблюдая за первым дымным вздохом.