Книга Славгород, страница 136 – Софа Вернер

Она благословенно кивает оставшимся на шухере у двери, а потом все-таки подтягивает к себе нежданно ближайшую соратницу, обнимает и благодарно целует ее в щеку.

Иногда просто хочется понять, что ты на правильном пути.

* * *

— Ты мне так и не рассказала… как погиб твой наставник?

Ильяна подтягивает ноги к груди и чудом умещается на небольшом табурете. Гриша передает ей стеклянную пепельницу, та ставит ее на подоконник. Проверяет пальцем пересохший грунт единственного на кухне домашнего цветка, недовольно цокает языком и поливает из бутылки питьевой водой – ее нынче мало, но растение – живое, а жить хотят все. Все ли?.. Пламя парафиновых свечей дрожит, Рыкова громко вздыхает. Она топчется вокруг правды, не желая подымать воспоминания из глубоких подвалов памяти, но Ильяна с ней честна всегда – зачем ей обманывать? – и вопросы ее прозрачны, но припорошены пеплом, который она стряхивает с сигареты.

— Незаслуженно и случайно. – Гриша запивает чаем сухость в горле. С Ильяной она полюбила эти кипяченые отвары – что уж, с ними разговоры и правда приятнее. – Я мало что помню. Бывают же моменты, когда ничего, кроме боли?

— Бывают. – Ильяна, играясь, водит ладонью над огнем. Ладони жжет, но не обжигает – она вовремя одергивает руку. – Шальная пуля?

— Откуда ты…

— Заслонил тебя, ох! – Ее голос делается жестче, сквозит осуждение. – Ну, надо же. Как опрометчиво.

— Илля, прекрати, ну пожалуйста… – Гриша хочет заслонить уши от неприятных слов руками, но они привязаны к чему-то невидимому. Ей приказано слушать от начала и до конца. От случайно увиденной листовки год назад, до этого неправильного, искаженного, обожженного сна.

Ильяна подносит свечу прямо к носу, попутно подпаливая что-то – пыль? сигарету? волосы? – и Гриша старательно отворачивается от пламени, настигающего везде, куда ни повернись.

— Рассказывай. Рассказывай все.

— Я не могу!

— Я помогу. – Она заговорщицки улыбается и тушит свечу своим резким выдохом, но запах гари только усиливается. – Это был какой-то идиот, воришка, кто-то из наших, – она имеет в виду свой вид, прославившийся многими хулиганскими делами, – да? Слишком красивый, чтобы загреметь в тюрьму, такова уж природа. Стелиться никто ни под кого не хочет. И что дальше?

— Хватит! – Гриша старается раскачаться на стуле, но зафиксирована она добротно. В ноги врезаются плотно завязанные жгуты, какими привязывают буйных. – Отпусти меня, я умоляю…

— Сама рвись! Говори – ну, выхватил он пистолет – из чьих рук?

— Я не знаю! Я потеряла бдительность, ясно?! Не должна была отвлекаться – но отвлеклась! Это моя ошибка! Он должен был попасть в МЕНЯ!

Ильяна почти презрительно плюет Грише под ноги и оставляет ее в комнате одну. Уже не на кухне – в пустом черном кубе. Предчувствие надвигающегося сюда дыма становится нестерпимым, и тело Рыковой заходится во взволнованной конвульсии – она дергается до ссадин, лишь бы высвободить ноги, но упирается в одно и то же препятствие – не хватает силы духа и сопротивления для действенного рывка. Руки ее почти свободны, но ладони отцепить от стула не получается; ногти ломаются о твердый металл.

— Вернись, Илля! Пожалуйста, помоги! – Но вместо внятных слов одно только мычание. Она плачет, от жары слезы мешаются с потом, и дышать глубокими рывками не получается – горячий воздух саднит горло. Гриша умирает – горит и не может спастись. Но хочет! Гагарин свидетель – ее лодыжки кровоточат от впившихся в них колючих пут, белые костяшки пальцев от хватки немеют, а голова раскалывается от страха.