Книга Славгород, страница 134 – Софа Вернер

Мальва пришла сюда не со своими словами. Она видит вещие сны, в которых к ней приходят определенные вопросы и нужные существа. Раньше Гриша не поддавалась этой ее лжи, принимая за суеверие то, что потом сделало Мальву провидицей своей общины. Навы часто страдают от душевных заболеваний – то стремятся уйти из себя в высшее самым кровавым образом, то слышат навязчивые голоса, то «видят» что-то, сокрытое от других «слепых к особому» глаз, – и поэтому рассказов в духе «мне снилась бабка… и вот что сказала…» Рыкова и страшилась, и сторонилась. Все Карповы кажутся ей хрупкими и малоспособными на самостоятельную трезвую жизнь.

Рассказывая о своих видениях, Мальва лихо перевоплощается – как самая настоящая актриса! – и голос ее, повадки, движения, казалось, принадлежат совершенно чуждым ей людям. Раньше Гришу радовали эти представления, если дело касалось не обращенных к ней самой слов.

Эти колючие несносные ругательства «борись!», «держись!» – они не Мальвины, потому что она-то желает подруге из прошлого заслуженного горя. Опираясь на ее пожелания и на требования всех тех, кого Гриша арестовывала за преступления черно-белого закона, эта точка – койка, спаянная из труб, кипяченное белье, последняя ночь наедине с собой в своем уме – то место, в которое ее, милицейскую собаку, клято посылали.

Медсестра катит тачку по раздолбанному линолеуму коридора, очень близко к плотно запертой двери. Гриша вздрагивает от внезапного осознания, в кого на мгновение обернулась Мальва для пугающего наставления. Приходят ли к ней живые существа в ее снах, или она способна слышать только мертвых – она не знает, но слова, слетевшие с ее уст, совершенно точно принадлежат Ильяне.

Ильяна лишается основных своих союзников, почти всех – кроме Льва. Он смотрит на нее со стены своим спокойным, понимающим взглядом. Ее семья не религиозна совсем, но этот грифельно-масляный набросок Ильяне давным-давно подарил Мгелико, сказав, что Бог для них всех – одинаков по своей сути и лишь внешне различим, и потому икона для нее – всего лишь памятный предмет интерьера. Лев на тонкой дощечке заботливо не дорисован – четко и натуралистично изображено его лицо, но одежды и тело его заштрихованы черным мелом и намечены лишь контурами. Златые кудри собраны сзади, борода – в темных пятнах. Глаза светло-янтарные, понимающие, пронизывающие – дающие понять, что он когда-то жил, любил и творил.

Она не знает о нем настоящей легенды, только в общих чертах, но точно помнит, что Лев грешен. Все балии грешны.

— Думаешь, мне стоит остановиться?

А как молиться? Вот он перед ней, изображен достоверно – как живой, пусть художник не видел его никогда – значит, должен что-то посоветовать. В детстве она также беседовала со стареньким тряпичным котом, сшитым из чего попало – старого застиранного белья, обрывка свитера, ваты и сломанных пуговиц вместо глаз. Спрашивала у него: «Почему эти дяди злые, а эти хорошие? Почему я никому не нужна? Почему меня прогоняют?»

Но игрушка молчала, да и икона молчит. К собственной душе Илля уже не прислушивается, потому что не доверяет своим решениям. Сложно судить, насколько они правомерны и честны, если все сделанное постоянно кажется ошибкой.

Кратковременный, но глубокий полуобморочный сон забирает у Ильяны драгоценные часы, которые могли быть пущены на стоящие дела, на борьбу и противостояние. Но первый закон сопротивления – это стойкость, а ее мотает из стороны в сторону, укладывает под бетонную плиту и сгибает на ветру до самого хруста. Хватит! Она дерется в постели со внезапно настигшим ее кошмаром и побеждает, озаряя светом фонарика мрак комнаты. Тени сомнений и остатки рассудка от плотного целенаправленного луча бросаются врассыпную по углам.