Книга Год Горгиппии, страница 66 – Софа Вернер

— Что значит – у неё вспышка?!

Не может этого быть! Это жульничество! Исход, покровитель смерти, благоволит нашему общему Отцу такими варварскими способами?! Такой сценарий обличает меня. Теперь я неспособная и жалкая.

В смятении топчу босой ногой виноград на дорогом аварском ковре. Если я одержу победу вот так – умертвив соперницу, – никакого почёта мне не снискать.

После объявления победы Шамсия вновь теряет сознание на руках Ираида, а у того едва хватает сил удерживать её – вес обоих приходится на его неполноценную ногу – и они становятся похожи на неустойчивую скульптуру от талантливого творца. Она – умирающая под Солнцем, он – посланник Богов.

ШАМСИЯ

Лекарня при Институте

— Это недопуск к Играм? – полушёпотом с надеждой, как мне кажется, спрашивает Ираид. Колючка-Ираид. Я чувствую на плечах песчаный след его сухих рук и не знаю, как мне стряхнуть его, – тело не слушается. Каждое слово отдаётся в голове эхом степного горна, воззвавшего ко мне так давно, а благословение Луны коснулось меня совсем недавно. Лучше бы Боги не являли своей милости ко мне. Ничего бы из этого не началось…

— Пока не могу сказать, – отвечает женский голос, и я знаю, что это лекарь, – её тон как прохладная мазь для раскалённой раны. Именно такую она наложила мне на содранные от падения колени. Ираид отвечает, но на сей раз его тон меняется:

— Нам очень важно, чтобы она пошла на поправку.

— Нам – это кому? – лекарь недовольна, словно на неё оказывается давление. И, по всей видимости, так и есть. Хотя какая мне видимость? Перед закрытыми глазами пляшут точки, ресницы слиплись от вязких слёз боли. Мычу.

С небольшой задержкой к моему лбу прикасаются прохладные руки – но это не лекарь, ибо она, судя по звуку, стоит далеко. Эти руки влажные, и я сухими губами тянусь к ним: мне молча, узнавая жажду, дают спасительной воды. И снова беззвучно разминают лоб и затылок, словно особой божественной силой прогоняя закостенелую боль.

Мне начинает казаться, что так или иначе мы все в чём-то особенно сильны.

— Парфелиус поручился за неё перед Восходом, и перед Ним тоже, – и я буквально чувствую кожей, как Ираид особенно учтиво поднимает руку к небесам, и слышу, как лекарь дежурно вздыхает. Я перестала смотреть в небо ещё в детстве – глаза жгло слезами, а плакать сильным девочкам племени запрещали колючие розги.

— Мне казалось, Союз больше не занимается таким… – она сдерживает ругательство, – не советуется с богами по поводу институток.

«Институтка» – я смакую это слово про себя. Оно и правда про меня. Победа в Олимпиаде сделает меня институткой, я стану учиться наравне со всеми и каждый день буду проходить мимо парадной дощечки у арки главного входа. На той дощечке выкуют в бронзе моё лицо. Колхидских атлетов куют из их стали. Синдов ваяют из чистого мрамора. Боспорцев – Бог мой, ну конечно! – я видела, воссоздают из золота.

Теперь это дело чести, которую у меня пытались отнять шитьём или обслуживанием водных систем.

— Эти Игры особенные, – осторожно напоминает Ираид. – И мы ожидаем, что сами Боги почтят их своим присутствием. И так мы сможем просить их… ну, ты знаешь… о спасении?..

— И всё же, если это вспышка, участвовать она не сможет. И от жары, усиливающейся с каждым оборотом, ослабшая чемпионка Союз не спасёт, даже если станет любимицей Богов. Лженаука человеческого сознания отрицает прямое влияние такой силы на человеческую судьбу. Перед могуществом Солнца избранники не имеют никаких привилегий.