Книга Год Горгиппии, страница 49 – Софа Вернер

Царевна опережает меня: поднимает ладонь, призывая не мешать ей, и тянет за кончик покрывала, являя нам найденную реликвию. В моей юности их находили нечасто – но на уроках истории и тогда, и сейчас рассказывали и рассказывают: наш мир построен на руинах былого. Мы не знаем, что именно случилось с нашими предками, – от них не осталось ничего похожего на глиняные дощечки с историей, – но мы фрагментно знаем их языки и смогли прочесть их книги. Они достигли многого; и это многое закопано в земле, чтобы их потомки могли находить ценности время от времени. И мы нашли. Каждая республика давно исчерпала сокровища в недрах своих земель и пустила их в ход. Что-то точно ещё осталось в пустоши, на треснувших тропах, которые ведут, возможно, к главным богатствам. Там, в этих расщелинах, остатки павшей цивилизации лежат бесхозными. Но этот путь для нас закрыт. За условными границами Скифии не найти больше мест, пригодных для жизни. Да и в Скифии-то охотников жить не много…

— Скифское племя скрывалось от ветра в горах с нежилой стороны Колхиды… – разъясняет Парфелиус, и я ему не верю. Не верит и Ксанфа – я слышу её возмущённое фырканье, но перебивать мы не осмеливаемся. Только лжеучёные кивают правителю одобрительно, пока он на их стороне. – Наткнулись случайно. Возможно, это лучшая их находка за долгие годы…

Случайно. Хвалёное равенство – принудить целую нацию жить в изгнании на краю мира, ждать от них больших находок, и вот: найденной – радоваться, устраивать смотры, приглашать дочь Солнца какую-то железяку оценить.

— Это не похоже на то, что поможет нам победить растущую год от года жару… – скромно замечает Атхенайя. Я от неё такого голоса никогда не слышал – вкрадчивого и чуть испуганного. Она вовремя напоминает об истинной цели Союза: искать всё новые и новые подаяния богам, чтобы они в милости своей нас спасли. Лженаука отрицает такой подход – им необходимо найти путь к спасению самостоятельно.

— Но это первый шаг к тому, – перебивает её Парфелиус и смотрит на меня, безмолвно приказывая: «Приструни!», а я кривлю рот под защитной маской из ткани, которую послушно надел, когда мне её выдали. «Дурак, и как я это сделаю? Она мне не принадлежит». Я даже сам себя приструнить не могу, куда уж мне держать в узде бывшую жену.

— Так что же это? – требовательно вопрошает Ксанфа, и мне кажется, что, если Парфелиус не вернёт себе лицо благоприятеля, она ему врежет. – Я вижу лишь причудливое перо механической птицы из сказок про летающих предков.

Шумно усмехаюсь. Её словно искусству острого словца учили.

— Это факел для передачи огня от Солнца людям – для старта Олимпийских игр в древности, – объясняет старик и Парфелиусу, и Ксанфе – нас с Найей будто не замечает. Судя по всему, он историк-философ – самое бесполезное ныне занятие.

— Нечто ритуальное, – вторит второй лжеучёный. И вдруг в диалог вторгается единственная среди их делегации девушка.

— Мы не знаем достоверно, – подмечает она, – но это может воодушевить как атлетов, так и зрителей Игр…

Разве может вещь вдохновлять? Я хочу посмотреть на этот чудесный артефакт и одновременно боюсь того, что могу увидеть. Может, это оружие? «Факел» отполировали от грязи, только наконечник чёрен, будто оттуда вывести копоть не смогли – словно он горел, и горел часто. А если горел, то была причина? И поджигали его точно неспроста.