Книга Год Горгиппии, страница 27 – Софа Вернер

Простым ученикам на истории искусств даже голову вбок не повернуть – вот у кого мне бы поучиться учительской строгости. Ксанфа приступила к занятиям вместе со всеми и, судя по хмурым бровям, пыталась вслушаться. Все смотрят на доску для объяснений: на ней расчерчены схемы, которые я даже не пытаюсь понять. Свой срок я отучился – правда, из-за состязаний почти все занятия зачлись мне по причине «Ну как вы завалите Ираида? Он же гордость нашего Института!».

Ковыляю ближе к колонне арки и бросаю камешек царевне под ноги. Она испуганно вздрагивает, оглядывается дважды в неверную сторону – и, только полностью повернувшись, видит в арке меня. Она тут же получает замечание, но я всё равно бодро машу ей рукой и вижу, как ясность сознания в её глазах гаснет. Бросаю ещё один камушек, попадая в плечо, и корчу гримасу, мол, хватит придуриваться: второй раз падать в обморок при виде меня – перебор.

Киваю в сторону выхода. Она резко встаёт без разрешения и громогласно говорит:

— Я ухожу.

И, не дождавшись разрешения, движется к выходу. Учитель истории и однокурсница вместе кричат ей вслед:

— Ты не можешь просто встать и…

— Могу. Благодарю за эту yw#8@*%^&m.

Она лучисто улыбается. Последнее слово я не понял: наверное, это боспорская крепкая брань. Я вскидываю кулак вверх – первая победа! Она довольно смелая, может быть, у нас есть шанс.

Я больно падал с пьедестала. Почти всю жизнь моё имя венчало различные таблички: здесь – аллея победителей в мою честь, там – прохладная терма, которую я открывал. В родном полисе стоит моя скульптура. Весь я – Ираид, сын Перикла – для обычных людей и по сей день продолжаю быть известным атлетом и героем.

Мало кто знает, почему меня последние годы не видно на полосах препятствий. Трубить о падениях не принято. До Боспорского царства молва, видимо, тоже не дошла.

— А где твоя нога? – удивлённо моргает девчонка, глядя на подмену.

— А где твоя тактичность?

— Я царевна.

— А я твой Путеводный учитель. Вопросы?

Она тут же закрывает рот, словно решает придумать парочку. Я готовлюсь терпеливо ждать и присматриваюсь к её сиятельству повнимательнее. В разгар дня она ослепляет: хитон подсвечивает белую кожу, волны волос бликуют, а форменные броши – которые на всех смотрятся обыкновенно и дёшево – на ней блестят, как настоящее золото. У нас не принято использовать такие устаревшие критерии, как красота, да и с её помощью Олимпиаду не выиграешь; но отрицать великолепие Ксанфы Александрийской глупо.

— Ты же знаешь, на что согласилась?

Она складывает руки на пышной груди, то ли смущаясь из-за моего вопроса, то ли раздражаясь. Мне неясно, зачем неатлетке наши спортивные состязания. Да, это прекрасный праздник – и пусть празднует! – но вписывать своё имя в историю с помощью Олимпийских игр – весьма рискованная затея. Провал будет стоить дороже золота.

— Ты можешь опозорить своё царство, если проиграешь.

Кажется, я слишком давлю: её глаза наливаются слезами, но она небрежно смахивает их. Что-то в ней меняется.

— Я знаю. – Ксанфа глубоко дышит и все силы вкладывает в следующие свои слова: – Так ты сделаешь меня чемпионкой или все легенды о тебе – ложь, Ираид, сын Перикла, величайший чемпион Союза?

Как неприятно эти слова звучат в царском исполнении.