Книга Год Горгиппии, страница 25 – Софа Вернер

— Да.

Она быстро ловит то, что мне сложно с ходу изъясняться на привычном для неё языке: когда мы говорили с матерью, я упускала из виду многие свои ошибки и перескоки на скифский, думая, будто владею общим наречием неплохо. Приходится шумно выдохнуть, когда Ниару поднимает на меня свои светлые, как солёные горные озёра, глаза. Я физически не знаю состояния, противоречащего жаре, – но именно предполагаемым чувством прохлады обдаёт мою спину.

Набравшись смелости, я говорю:

— Почему праздник Луны здесь не важный? У нас важный. Мы рады, если женщина кровоточит.

Ниару еле заметно кривится, будто бы я сказала нечто неприятное, противное. В последний раз, когда я была в крупных полисах Синдики лет пять назад, заключённых под стражу вынуждали копать системы, Ша назвала их очистительные. Синды аккуратны и чистоплотны, видимо, поэтому моя откровенность её отвращает.

Процессия движется дальше, и с каждым новым примечательным столбом, отсчитывающим путь до столицы, я понимаю, что мы идём туда зря. Наконец Ниару давит из себя:

— Я не знаю ответа на этот вопрос.

ИРАИД

Институт лженауки и искусств, Синдика, столица Горгиппия

— Я не знаю ответа на этот вопрос.

Я учитель, а не всевидящий, в конце-то концов. Меня раздражает, что некоторые старосты хотят общаться со мной если не на равных, то очень близко к этому.

— В каком это смысле ты не знаешь,кто будет избран Солнцем в эти Игры? Всё же предрешено. – Филлиус говорит последнее слово таким тоном, словно подразумевает «куплено». Но выбор Солнца нельзя купить. – То есть тебя же выбирали уже не раз. Если не ты – то кто? А потому ты должен знать.

— Я ни с кем на золото не играю, и потому никому я ничего не должен, – хмыкаю. – И вообще, почему ты пристаёшь к своему Путеводному? Где уважение?

— Ты не мой Путеводный.

— Это только потому, что ты часто меняешь свои решения. Слишком ветреный.

— Есть шанс, что выберут меня?

— Тебя? – я оборачиваюсь на него с улыбкой. – Я думал, ты болеешь за Патимат.

— Ну она же вылетела, – он тут же смущается, на ходу подбираясь. Говорю же – ветреный.

— Иди уже. И не приставай ко мне.

Я бодро иду по дорожке, которую студенты зовут «внутренний дворик», предчувствуя, что подмена ноги может расплавиться от жары, если буду медлить. Мне привычно строение Института, оно во многом для меня удобно. К этому году мне даже поставили подпорки на всех лестницах и дают для преподавания только нижние ячейки, не гоняя наверх. Думаю, это как-то связано с тем, что я был хорошим мужем для Атхенайи. Я служил на благо своего безногого будущего, и поэтому в Институте меня приютили и дали работу.

Мне ещё не удалось обдумать судьбу боспорки, привезённой сюда ради то ли справедливости, то ли некой политической цели. Я не люблю Боспорское царство – там живут люди праздные и ленивые. Уверен, что царевна их – точно такая же по нраву и привычкам: нерадивая, нервная и изворотливая. Я бы хотел сразу погнать её на снаряды, чтобы посмотреть, сильны ли её мышцы, – а она свалилась в обморок передо мной, даже не успев поздороваться. Пока Ксанфа лежала на полу, я успел оценить, что её тело далеко от атлетических идеалов. Тяжёлая, но я ничего не смыслю в боспорском спорте – может, они там все такие и сила кроется в чём-то другом? Это я выясню.