Онлайн книга «Год Горгиппии»
|
— Ираид… Голос эхом разносится от крыши храма, стекает по стенам и отзывается дрожью каменных плит под моими ногами. Я отвожу толчковую ногу назад, упираясь ею в землю, поднимаю локти. Мне не нравится борьба, я избегаю этого вида атлетики: мне всегда казалось, что захваты, удары и противостояние – это совершенно не про искусство. Замахиваться и метать диск или копьё, толкать ядро, бегать или прыгать – здесь я выгляжу хорошо. Но в неравной борьбе… — Кто здесь? Я машу рукой в темноте, но не могу никого нащупать. Вокруг меня волнуется воздух, я это буквально чувствую, ведь жара прибывает в храм стремительно, падая, будто завеса между арками. — Ираид… Теперь голос хрипит. Я прочищаю горло и говорю строго: — Я величайший атлет Союза, не смей шутить со мной, жрец. Смею предположить самый лёгкий исход – юные жрец или жрица вопреки запрету пробрались через лазейку в храм, чтобы наблюдать за таинством моей молитвы. И, услышав мои отчаянные речи, эти несносные молодые люди решили подшутить надо мной – притвориться голосом с небес. И в силу артистичности выходит у них правдоподобно. У меня вырывается нервный смешок. Я общаюсь с Солнцем – и именно поэтому люди кричат с трибун моё имя. Игры проходят в разных полисах, но всегда едины тем, что заканчиваются долгим шествием до храма Солнца – желательно по опасному, сыпучему берегу, каменистому или песчаному, голому или поросшему редкой порослью. Долгая изнурительная процессия начинается сразу после моего триумфа – пешком и на лошадях – ненужное для меня последнее испытание, которое сейчас, когда так нужны хоть какие-то силы, может выйти боком. Тело сдаётся этой усталости, правая нога пульсирует болью. — Величайший ли? Или только слабак, которому везёт?.. — Темнота тебе не помощник, – я начинаю угрожать неизвестному. Судя по звучанию, он здесь один. Не смеётся, и я не слышу даже дыхания. Только надтреснутый, злой и пакостный тон. – Покажись мне. Дай свет, если это ты, Солнце. Полная темнота сгущается сильнее. Моим глазам, привыкшим к яркому свету, безумно тяжело разглядеть хоть что-то. — Или ты, Восход?.. В тишине чиркает, словно палка о камень, и один из огарков вспыхивает вновь. Слабое пламя почти не даёт света, но танцует небольшим отсветом по соседствующим с ним яствам. Я замираю, глядя глупым бараном на виноград, в гладкой кожице которого теперь отражается огонь. — Зажги остальные сам, смертный, – голос звучит остро, как лезвие аварского клинка у рёбер. Я каменею, не в силах выполнить этот приказ. И огарок, дотлевая, проливает огонь на сухоцветы, которыми украшены скифские подношения, – уродливые степные растения вспыхивают и тлеют прямо на моих глазах. Теперь света становится больше, но я не могу разглядеть божественный лик – хотя верчусь на месте, ведь глаза Восхода видятся мне из каждого угла. — Сжечь свой собственный храм? – кричу я Солнцу, подославшему ко мне своего не гнушающегося насилия сына. – Таков твой указ?! Восход выполнит, должно быть, любую прихоть своего отца – он Его любимчик. Ужасные нам с ним достались отцы: требовательные и слишком влиятельные, чтобы сопротивляться им. Огонь самоцветов стихает, а после загорается с новой силой, будто из пепла восстаёт. И так раз за разом. А я всё так же не могу пошевелиться. |