Книга Бывшая кавказца. Верну в свой грешный мир, страница 8 – Иман Кальби

Я поднимаю на него глаза. В них — ледяное ожидание и тень насмешки. Он знает, что я скажу. Он ждет моей реакции, как режиссер ждет удачного дубля.

— Нет.

Слово вылетает само. Тихое, но твердое.

— Что — нет? — в его голосе появляются опасные нотки. Брови чуть приподнимаются.

— Я не переоденусь. — я комкаю эту пошлую тряпку в кулаке, чувствуя, как кружево впивается в ладонь. — Это не белье. Это… Это непотребство.

Он медленно поднимается из-за стола. Я слышу, как скрипит стул. Как его шаги приближаются. Он подходит ко мне вплотную. Так близко, что я чувствую жар его тела сквозь халат. Запах. Тот самый, от которого у меня всегда сносило крышу. Он вынимает комок кружева из моего сжатого кулака. Его пальцы касаются моих — мимолетно, но по коже бегут мурашки. Он расправляет белье, рассматривает его со всех сторон, словно видит впервые. Или словно оценивает товар.

— Непотребство, говоришь? — усмехается уголками губ. — А мне нравится. Ткань хорошая, кружево ручной работы. Но выбор за тобой, Алина.

Он делает шаг назад. Скрещивает руки на груди. Смотрит сверху вниз.

— Тогда будешь голой.

Воздух в легких заканчивается. Я чувствую, как расширяются зрачки.

— Что?

— Раздевайся, — он кивает на мой халат, потом на пижаму под ним. — Прямо сейчас. Если тебя не устраивает упаковка, будешь товаром без упаковки. Меня, в принципе, оба варианта устраивают. Я же видел. Мне в целом понравилось. Хочу оценить, как тебя для меня подготовили…

Я застыла. Смотрю на него и не верю. Неужели он серьезно?

Он серьезен. Абсолютно. В его черных глазах — ни тени сомнения или шутки. Это проверка. Первая проверка на прочность. И унижение… Сломается — не сломается. Уступит — будет стоять до конца. Он всегда так играл — загонял в угол, чтобы посмотреть, как я буду выбираться. Раньше ему нравилась моя непреклонность и упертость… Что-то подсказывает, что сейчас они ему не нужны…

— Как мой брат? — выдавливаю я, потому что молчать и просто стоять под этим взглядом невозможно. Потому что нужно переключить его внимание. Потому что мне действительно страшно за Пашу. — Я хочу с ним поговорить.

— Я жду, Алина. — Он проигнорировал мой вопрос. Совсем. Словно я спросила о погоде. Он просто стоял и смотрел, как я ломаюсь.

Внутри меня закипает дикая, слепая ярость. Она поднимается откуда-то из живота, горячая, обжигающая. Псих! Он просто псих! Или садист. Или и то, и другое. Ему нравится видеть меня униженной. Ему нравится чувствовать эту власть!

Я швыряю комок белья на стол. Хватаюсь за пояс халата. Один рывок — и узел развязывается. Халат падает на пол лужей шелка. Я остаюсь в пижаме, и в этом жесте вызова гораздо больше, чем в покорности. Смотри! Вот она я! В том, в чем спала! Без прикрас!

Но его взгляд скользит по мне. Медленно. Сверху вниз. Задерживается на груди, угадывая формы под тонким шелком. На бедрах, на длине ног. И я понимаю, что и это его устраивает. Что для него нет разницы. Что любое мое тело — его территория. Он уже все решил. Все присвоил. Мысленно.

— Пижаму тоже снимай, — спокойно говорит он.

Ярость захлестывает с головой. Я хватаю это дурацкое белье со стола, сминаю его в кулаке и шиплю, почти по-кошачьи:

— Отвернись.

— Нет.

Конечно, нет. Я и не надеялась.

Я стягиваю через голову сорочку. Быстро, зло, некрасиво. Волосы путаются, застревают в ткани, на миг закрывают лицо — и это единственное спасение, потому что я не хочу видеть его глаза в этот момент. Остаюсь в одних шелковых штанах. Под его взглядом стягиваю и их. Медлить нельзя — если замедлюсь, не смогу заставить себя вообще.