Книга Развод. 10 лет за измену, страница 71 – Ольга Гольдфайн

Сначала вылечить, решить проблемы со здоровьем. А пока мне страшно ее трогать. Кажется: обними чуть посильнее — и в ней что-то сломается. Она сейчас похожа на хрустальную статуэтку, по которой пошла сеть невидимых трещин. Ни к одной женщине я не испытывал столь противоречивых чувств: первобытного желания и благоговейного трепета.

Время идет, а ситуация только ухудшается. Лена по-прежнему не может ничего есть. Ее желудок отторгает любую твердую пищу. Я методично, с упорством маньяка, скупаю в супермаркетах маленькие баночки. Покупаю детское питание — яблочное, мясное, овощное пюре. Она пьет воду, сладкий чай, через силу глотает полезную кашицу, но это не спасает.

Похудела так, что ребра можно пересчитать. Ветром уже качает. Когда выходит из душа, завернутая в махровое полотенце, у меня сжимается сердце — острые ключицы, впалый живот, тонкие запястья.

Головные боли тоже не проходят, мучают ее круглосуточно. Под глазами залегли темные синяки, кожа стала белая, почти прозрачная, с просвечивающей сеткой голубых венок.

Поднимаю на уши всех знакомых врачей. Нахожу светило медицины, лучшего специалиста по головной боли в институте имени Бурденко. Мы собираем вещи и летим на обследование в Санкт-Петербург. Аленку оставляем с ее верной подругой Натальей, чтобы не таскать ребенка по клиникам.

И начинается ад. Бесконечные белые коридоры, гул аппаратов, запахи стерильности. МРТ, КТ, ЭЭГ, десятки пробирок с анализами.

Я оплачиваю исследования, требую консилиумов, но результат вводит в ступор. У Лены ничего серьезного не находят. Ни опухолей, ни аневризм, ни органических поражений. Ставят диагноз: «головная боль напряжения». Врачи с умным видом объясняют симптом жесточайшими спазмами мышц головы и шеи.

Тело Лены зажато в тиски постоянного стресса. Спазмы кишечника, пищевода и диафрагмы вызывают проблемы с ЖКТ. Ее организм физически блокирует все функции, пытаясь защититься от реальности.

И каждый из спецов заканчивает прием одной и той же фразой: советуют посетить психотерапевта.

Срочно. Иначе все может закончиться плачевно…

Но при одном упоминании врачей этого профиля Лена прячет от меня глаза, сжимается в комок и категорически не соглашается пойти к мозгоправу.

Я знаю историю ее бабушки и матери, сестра рассказывала. Знаю про их проблемы с психикой. И понимаю, что Верещагина до одури боится диагноза. Боится, что ее признают невменяемой, запрут в клинике и отберут Аленку.

Вместе с тем, несмотря на болезнь и изможденность, меня все сильнее к ней тянет. Навязчивое желание преследует и днем, и ночью.

И в один из вечеров, в нашей питерской гостинице, за окном хлещет дождь, а в номере царит полумрак. Лена, уставшая после очередного бессмысленного визита к врачу, лежит в кровати поверх одеяла и пустым, стеклянным взглядом смотрит в потолок. По ее щекам непрерывными струйками бегут слезы отчаяния.

Беззвучные и оттого самые страшные…

Моя выдержка лопается, как натянутая до предела струна. Сжимаю челюсти, подхожу к кровати, сажусь на край, беру это щуплое тельце в охапку и крепко прижимаю к себе.

Девчонка легкая как перышко. Глажу по светлым волосам, целую острые плечи, пульсирующую венку на шее, чувствуя вкус ее соленых слез. И горячо шепчу в ухо, уговариваю:

— Лен, все будет нормально. Мы справимся. Вот увидишь. Ты будешь абсолютно здорова. Я вытащу тебя, слышишь?