Книга Книжный в сердце Парижа, страница 89 – Лоренца Джентиле

Но несколько лет назад, под предлогом того, что все равно туда больше никто не ездит, отец продал дом, даже не спросив совета. Именно продажа этого дома положила начало его скитаниям. Не стало места, куда он может вернуться. Так Виктор потерял ощущение собственной принадлежности и желание к чему-то стремиться. Он работал в Швеции на фабрике по производству мороженого, сушильщиком вяленой рыбы в Норвегии, уборщиком в парке развлечений. И жил с ощущением, что вроде всегда всем доволен, но не в полной мере.

— А может быть, я просто боюсь, что не найду больше ничего путного, и поэтому не возвращаюсь в Копенгаген.

Мы сидим на каменной скамейке, Колетт, виляя хвостом, обнюхивает стену. Я вспоминаю тот январь, когда моя тетя решила поехать на море. Море красивее всего зимой, утверждала она. Шел 1995 год, бабушке Ренате становилось все хуже, но на рассвете мы все-таки сели в поезд до Генуи. Мы должны были вернуться в тот же вечер, и тогда все было бы не так плохо. О своей матери Вивьен всегда говорила мало, а с тех пор, как та заболела, она вообще о ней не вспоминала. С бабушкой у меня отношения тоже не сложились: она жила исключительно ради моего отца. «Марчелло, Марчелло», – твердила она тысячу раз в день, как молитву. Ей не было дела ни до ее дочери Вивьен, ни до меня, ее единственной внучки.

«Время от времени нужно все оставлять позади, смотреть на мир новыми глазами и, сделавшись лучше, возвращаться домой», – говорила мне тетя, пока мы сидели лицом друг к другу в идущем вдоль моря поезде.

Бирюзовая вода слегка рябила, солнце заливало своим светом разноцветные домики, прилепившиеся к обрывистому берегу. Казалось, наступило лето. Я не могла понять истинного смысла этого утверждения, мне было четырнадцать лет, оставлять позади мне было нечего, да и откуда мне было знать, стану ли я лучше по возвращении? У меня было ощущение, что мы просто путешествуем.

У тети был период романтизма: она читала Байрона, Китса и Шелли, слушала Шуберта, восхищалась картинами Фридриха и пела дифирамбы дикой стихийной природе. Поэтому мы и поехали в Сан-Теренцо: посмотреть на зимнее море и на виллу Маньи, где останавливался Шелли.

Мы сидели на низкой ограде с куском фокаччи^[66] и смотрели на белоснежную виллу, которая когда-то выходила на пляж, а теперь – на набережную. Открытая всем ветрам, с двумя этажами и большой террасой, она напоминала мне песочный замок.

— Мои мечты принадлежали только мне, – сказала Вивьен. – Я никогда никого за них не винила; они были моим убежищем, когда я злилась, и величайшим удовольствием, когда я чувствовала себя свободной.

Солнце грело так сильно, что мы сняли куртки.

— Я влюбилась, – неожиданно призналась тетя, – но он любит другую.

В ее жизни так происходило всегда. Качание из стороны в сторону, с одной стороны – мужчины, которые любят ее, но она не может ответить им взаимностью, а с другой – мужчины, которых любит она, но любовь эта остается без ответа.

— Может быть, истинный смысл любви заключается именно в ее безответности, – сказала я. Мне казалось, эта фраза может ей понравиться.

И в самом деле, ее лицо осветилось.

— Ты правда так думаешь, Олива?

Да, правда. С недавних пор я встречалась с парнем, которого моя мама называла панкабестией, но не могла утверждать, что разделяю его влечение. Я понимала, что его чувства сильнее, чем мои, и сомневалась, что когда-нибудь смогу испытать нечто подобное. Я сжимала ее руку в своих. Я искренне не понимала, как можно ее не любить.