Книга Ты моя, лисица!, страница 50 – Влада Ясная

— Вам помочь? – спрашивает продавщица, девушка с тяжелыми ресницами и вечной усталостью в глазах.

— Мне… – Потап мнет в кармане банковскую карточку. – Для женщины. Которая родила. Что дарят?

— Пионы сейчас хороши, – советует девушка, показывая на нежно-розовые пушистые шары. – Или герберы. Они яркие, радостные.

— Давайте пионы в композицию, – говорит он, не глядя. – И…

Он переводит взгляд на конфеты. Рядом стоит лоток со сладостями ручной работы – коробки с марципановыми фигурками, фрукты в шоколаде, карамельные леденцы. Он не знает, любит ли Алиса сладкое. Он не знает, есть ли у неё аллергия на шоколад, на орехи, на мёд. Вдруг у неё аллергия на всё, и он снова опозорится, как с этими гребаными пирожками. Он выбирает марципановые конфеты – вроде безобидные, миндаль, сахар, безопасно для аллергиков, наверное.

— И это, – он кивает на коробку, протягивая карточку.

Продавщица упаковывает цветы в прозрачную плёнку, перевязывает лентой, и Потап выходит на улицу, сжимая букет в одной руке, коробку – в другой. Он чувствует себя нелепо, по-дурацки, но он должен извиниться, должен попытаться. Внутри медведь скребётся, требует детёныша, и Потап готов на всё, даже на цветы, даже на конфеты, даже на унизительный разговор, в котором он будет просить прощения за всё, чего не понимает.

В роддоме его встречают запахи хлорки и молока. Он поднимается на лифте на второй этаж, идёт по коридору, и его ноги сами несут его к палате №312. Сердце колотится где-то в висках, и он пытается успокоить себя, придумывает фразы: «Я дурак, прости», «Давай начнём сначала», «Я буду отцом, я не брошу». Он заходит в палату без стука – и замирает.

Кровать пуста. Простыни скомканы, тумбочка пустая, кроватка, где лежал ребёнок, отодвинута к стене. Ни вещей, ни запаха Алисы, только чужая женщина на соседней койке, которая смотрит на него с испугом.

— Где она? – рычит Потап, и женщина вжимается в подушку.

— Выписали, – шепчет она. – Утром.

Потап вылетает в коридор, и его глаза уже начинают желтеть, а когти царапают изнутри. Он сжимает букет так, что хрустят стебли. Он не замечает этого. Он идёт к посту, где сидит та самая медсестра, что выгоняла его раньше.

— Куда её выписали? – спрашивает он, нависая над стойкой, и его голос звучит так, будто он сейчас зарычит.

— Здравствуйте, – медсестра поднимает бровь, и в её глазах – ни капли страха, только усталое спокойствие. – Вы бы для начала поздоровались.

Потап сглатывает, чувствуя, как внутри всё кипит, но он пересиливает. Он не имеет права рявкать на эту женщину – она не Зина, не подчинённая, и от неё зависит, скажет она ему что-то или нет.

— Здравствуйте, – выдавливает он сквозь зубы. – Куда выписали Лисицыну Алису Львовну?

— Мы не разглашаем информацию о пациентах, – медсестра смотрит на него поверх очков. – Только родственникам.

— Я отец её ребёнка, – Потап чувствует, как его голос дрожит, и ненавидит себя за эту дрожь.

— Она уехала, – медсестра вздыхает и смягчается, видя его глаза – не жёлтые, а растерянные, почти человеческие. – Я не знаю, куда. Не спрашивала.

Потап разворачивается и идёт к лифту, не прощаясь.

Он не знает, куда ехать. Не знает, где искать. У него нет адреса, его телефон в черном списке, нет даже зацепки. Он вспоминает, что у неё была мама в другом городе – Алиса как-то обмолвилась, но он не запомнил ни адреса, ни имени, ни даже того, как зовут её мать. Он не запоминал ничего, что не касалось его жизни.