Книга Ты моя, лисица!, страница 3 – Влада Ясная

— Ты куда? – спросила она, хотя уже знала ответ, потому что в его глазах зажёгся тот самый жёлтый огонь, который она видела, когда он провожал её до общежития и случайно коснулся рукой её талии.

— Не бойся, – ответил он, не оборачиваясь, и его голос прозвучал низко и хрипло, как будто он сам с трудом сдерживался. – Там никого нет.

Она не боялась его. Она боялась, что через минуту он передумает или что она сделает что-то не так, или что её выдаст дрожь в голосе, когда она попросит не останавливаться. Эти мысли роились в голове, пока он возился с замком подсобки анатомички, где хранились муляжи и старые препараты, а потом дверь со скрипом поддалась, и он втащил её внутрь, прижав к стене с такой силой, что лопатки упёрлись в холодную штукатурку, а на полу что-то звякнуло и покатилось во тьму.

— Слушай, – прошептал он ей прямо в губы, и его дыхание обожгло кожу, – если не хочешь, скажи сейчас.

— Хочу, – выдохнула она, и это было первое слово, которое она сказала ему без страха, без оглядки, без привычки быть удобной и послушной.

Он поцеловал её грубо – не как в кино, медленно и нежно, а как зверь, который наконец добрался до добычи, и у неё подкосились колени, потому что в этом поцелуе не было ни капли сомнения, только абсолютная уверенность, что она нужна ему, что он хочет её прямо здесь, среди запаха формалина и старой резины, и что ей не нужно притворяться и сдерживаться. Его руки скользнули под её свитер, грубые, горячие, с длинными пальцами хирурга, и она застонала, сама не узнавая своего голоса – такого низкого, такого жадного, такого свободного от вечного контроля, от обязательства быть хорошей девочкой, от боязни, что её отвергнут, если она покажет желание.

— Потап, – прошептала она, и это имя вырвалось само собой, хотя раньше она называла его только по фамилии.

— Что? – его голос стал ниже, в нём прорезалось рычание, и она поняла, что он уже наполовину обернулся – это чувствовалось по тому, как изменился его запах, став более звериным, по тому, как шершавая кожа на его пальцах царапала её живот, по тому, как в полумраке блеснули его глаза, ставшие полностью жёлтыми, без единого намёка на человеческий зрачок.

— Ничего, – ответила она, и её собственное тело вдруг отозвалось на его близость чем-то древним, глубинным, тем, что спало в ней годами, потому что она не разрешала себе выпустить лису. Но сейчас, в этой подсобке, среди муляжей человеческих органов и старых банок с формалином, она почувствовала, как её нюх обостряется, как кончики ушей начинают чесаться, предвещая скорый выход наружу, и как внутри всё переворачивается от желания не просто лечь с ним, а сцепиться, покусаться, пометить его своим запахом, чтобы никто больше не посмел приблизиться.

— Если ты сейчас не обернёшься, – прорычал он, вжимая её в стену так, что она не могла пошевелиться, – я сделаю это сам.

Она не знала, как это происходит у медведей, но у лис всё начиналось с гнева или с дикого, неконтролируемого желания. И сейчас сработало второе: по телу прошла судорога, кости заныли, перестраиваясь, и она почувствовала, как из-под копчика вырастает хвост – пушистый, рыжий, который распушился в тесном пространстве, задевая ящики стола. Она наклонился и поцеловал её в шею, прямо туда, где билась сонная артерия, и это прикосновение губ к её открытой коже, пахнущей теперь не духами, а лесом и чем-то сладким, лишало последних тормозов.