Книга Ты моя, лисица!, страница 22 – Влада Ясная

Она не плачет. Несмотря на весь ужас этого вечера, она не позволяет себе плакать, потому что слёзы – это слабость, а слабость – это то, из-за чего её бросили в детстве, бросили в юности, бросят сейчас. Она будет сильной. Она будет жить без него. Она вырастит ребёнка одна, как её мама – как когда-то вырастила её, пусть и плохо, пусть с ошибками, но вырастила. И когда маленький медвежонок или лисичка впервые откроет глаза и увидит этот мир, он увидит только её – маму, которая умеет быть удобной для всех, кроме себя самой. И это, наверное, самое страшное, что она сейчас понимает: она даже себе неудобна. Она чужой человек в собственном теле, которое ноет, просит ласки, хочет, чтобы её обняли и сказали: «Я никуда не уйду».

Мама открывает дверь, и по её лицу Алиса понимает, что та уже знает – то ли по голосу на том конце провода, то ли материнским чутьём, которое не обманывает никогда. Они не говорят ни слова, мама просто отступает в сторону, пропуская её внутрь, и Алиса падает на диван, утыкается лицом в подушку и плачет – наконец-то, громко, навзрыд, не стесняясь, не зажимая рот рукой. Мама садится рядом, гладит её по голове и молчит, не задаёт вопросов, не даёт советов, просто ждёт, пока спазмами сотрясается её худое тело, пока слёзы не заканчиваются и не наступает странное, опустошающее спокойствие.

— Он сказал, что ребёнок не его, – выдыхает Алиса, даже не поднимая головы.

— Дурак он, – отвечает мама, и в её голосе слышится такая жёсткая, такая спокойная уверенность, что Алиса на секунду верит, что всё будет хорошо. – Только ты, дочка, не возвращайся к нему. Не сегодня. Пусть остынет, поймёт, что натворил.

Алиса не отвечает, потому что знает: она уже приняла решение, и оно не имеет ничего общего с тем, остынет Потап или нет. Она уйдёт. Сегодня, завтра, через неделю, но она уйдёт от него навсегда, потому что больше не может слышать его шутки, после которых у неё внутри всё разрывается.

Утром первым делом она берёт телефон, пишет длинное сообщение в черновиках: «Потап, я не хотела так уходить, прости, что не дала тебе объясниться, наверное, я погорячилась, давай встретимся и поговорим…» – и её пальцы летают над экраном, печатая слова, которые она так хочет отправить. Но в последний момент она останавливается, перечитывает написанное и чувствует, как внутри поднимается тошнота от собственной слабости. «Зачем я ему? – думает она. – Зачем я унижаюсь перед человеком, который спросил, уверена ли я, что ребёнок его?» Она удаляет сообщение, выключает телефон и идёт в душ, чтобы смыть с себя этот утренний порыв.

Вместо этого она звонит начальнице, чтобы сообщить о своем увольнении. Придется снова приехать в эту больницу и подать заявление, отработать две недели. Но так не хочется даже случайно столкнуться с Потапом на парковке или в коридоре. Алиса едет в женскую консультацию, пишет заявление на увольнение, и заведующая смотрит на неё с сожалением, но не уговаривает остаться, потому что в её глазах записано всё – и боль, и страх, и решение, которое уже не изменить.

😍😍😍

Всем привет! Спасибо, что остаетесь!
Как вы думаете, Потап кинется искать Алису?

После лапароскопии Потап выходит из операционной, снимает колпак и маску, бросает их в бак и идёт по коридору в сторону ординаторской, чувствуя, как внутри ещё пульсирует напряжение, которое не сняла ни Жанна, ни Зина, ни утренняя разрядка в джипе. Ему нужно что-то другое – не быстрый механический секс в подсобке, а полный контроль, время, чтобы растянуть удовольствие и выпустить зверя на свободу. На посту он замечает Катюху – молодую ассистентку, которая вышла из декрета три недели назад и до сих пор ходит в форме, которая трещит по швам на её округлившихся бёдрах и груди. Катюха всегда пахла по-другому – не духами, не феромонами из флакончика, а чем-то молочным, сладковатым, настоящим, и этот запах сегодня кажется ему особенно острым, будоражащим медвежье нутро. Она не пытается привлечь его внимание, не красит губы и не задирает юбку, но её природный аромат – чистый, тёплый, без примеси химии – действует на него сильнее любых ухищрений Зины или Жанны.