Книга Ты моя, лисица!, страница 20 – Влада Ясная

Потап листает истории болезней, даже не поднимает головы, когда она заходит, только бросает: «Закрой дверь, сквозит». Алиса закрывает, подходит к столу, садится на стул напротив и смотрит на его руки – большие, с длинными пальцами, в которых скальпель никогда не дрожит. Эти руки ласкали её ночью, мяли грудь, входили в неё, а сейчас перебирают бумаги, и ей кажется, что она видит их впервые, такие чужие, такие равнодушные. Она мнет край своей блузки, сглатывает, и слова застревают где-то в горле, потому что она сто раз репетировала этот разговор перед зеркалом, но сейчас все заготовленные фразы рассыпались, как дешёвые бусы.

— Потап, – говорит она, и голос её звучит слишком тихо, почти шёпотом. – Я хотела тебе кое-что сказать.

— Говори, – он поднимает голову, и его серые глаза, спокойные, чуть уставшие после смены, смотрят на неё без особого интереса. – Только быстро, у меня через пятнадцать минут операция.

Алиса чувствует, как внутри неё сворачивается тот самый ком тревоги, который она знает с детства, и ей хочется встать и уйти, не говоря ничего, потому что если он сейчас не обрадуется, если он сейчас усмехнётся или, хуже того, промолчит, она не переживёт этого. Но ребёнок словно подталкивает её изнутри: «Скажи. Скажи сейчас». Она делает глубокий вдох, сжимает руки в кулаки под столом и выдыхает:

— Я беременна. Твоим ребёнком.

На секунду в кабинете повисает тишина, такая плотная, что слышно, как тикают часы на стене, как вентиляция гудит за подвесным потолком, как где-то в коридоре сестра катит каталку с инструментами. Потап откидывается на спинку кресла, смотрит на неё, и на его лице нет ни шока, ни радости, ни удивления – только усталая, ленивая усмешка, которая появляется, когда он слышит что-то несерьёзное, нестоящее его внимания.

— А уверена, что мой? – спрашивает он, и его голос звучит ровно, будто он спросил, который час или не забыла ли она сдать анализы. – Мало ли у тебя кто был.

Он даже усмехается краем губ.

Алиса не улыбается. Она смотрит на него и чувствует, как мир вокруг неё рассыпается на мелкие кусочки, как стены кабинета раздвигаются, а потом сжимаются, не давая дышать. Внутри неё что-то щёлкает, как тумблер, переключающийся из положения «надежда» в положение «катастрофа». Она не плачет, не кричит, не бьёт его по лицу, хотя внутри всё кипит и рвётся наружу. Она просто встаёт, медленно, чтобы не показать, как дрожат колени, и смотрит на него сверху вниз.

— Понятно, – говорит она, и её голос – чужой, ледяной, будто говорит не она, а кто-то другой, живущий внутри неё. – Всего хорошего, Потап.

Она разворачивается и идёт к двери, не оглядываясь, не прощаясь, и он даже не пытается её остановить. Она слышит, как он говорит ей вслед: «Алиса, да я пошутил, ты чего?» – но его голос звучит как из-под воды, глухо и далеко, и она не оборачивается, потому что если обернётся, то увидит его усмешку, и тогда её сердце разорвётся от обиды, которую она уже не сможет спрятать.

Она выходит в коридор, и на ватных ногах идёт к лифту, не видя никого вокруг, не слыша, как медсестры перешёптываются и провожают её взглядами, полными любопытства и злорадства. В лифте она наконец даёт себе волю – прислоняется к стене, закрывает глаза и дышит часто, прерывисто, пытаясь заглушить всхлипы, которые рвутся из груди. Её руки трясутся, и она не может унять эту дрожь, сколько бы ни сжимала их в кулаки.