Книга Во власти греха 2, страница 56 – Ния Экс

— Соня! — кричу я в пустоту, и ветер уносит мой голос. — Соня, дождись!

Телефон садится. Экран гаснет, и я не могу вызвать такси. Не могу никому позвонить. Не могу попросить помощи. Я один. Как всегда. Бегу по мокрому асфальту, и каждый шаг отдаётся в висках.

МКАД. Я вылетаю на трассу, даже не посмотрев по сторонам. Свет фар ослепляет, я слышу визг колёс — резкий, пронзительный, как крик новорождённого. А потом — удар. Я лечу вперёд, падаю на мокрый асфальт, и мир переворачивается.

Я лежу на спине, смотрю в серое утреннее небо. Где-то надо мной гудят машины, кто-то кричит, кто-то звонит в скорую. А я чувствую только холод. Холод, который проникает под кожу, под мышцы, под кости. И тишину. Такую тишину, какой я не слышал никогда.

Я вижу себя сверху. Со стороны. Лежу на асфальте, раскинув руки, и кровь смешивается с дождевой водой, растекаясь вокруг меня алыми разводами. Подъезжают медики, кто-то в белом халате склоняется надо мной, что-то говорит. Я не слышу. Я чувствую лишь холод. Холод и черный целлофан, которым меня накрывают. Он шуршит, как её платье, когда она танцевала с Вадимом. Он пахнет больницей и смертью. И я понимаю: я опоздал. Я всегда опаздываю. В любовь. В жизнь. В прощение.

Где-то далеко, за гранью сознания, я слышу её голос. Или мне кажется. Она зовёт меня. Или прощается.

— Соня, — шепчу я, но губы не двигаются. — я так к тебе спешил, что не уследил за ногами. Не успел.

Бармен остался в баре, а ты уже закрываешь чемодан, ругаясь от сломанного разошедшегося замка. Я же валяюсь на асфальте, и мне так холодно под черным целлофаном.

Прошел год. Целый год. Триста шестьдесят пять дней, каждый из которых я прожила с чувством, будто у меня вырвали сердце и положили вместо него холодный камень.

Я сижу в зале ожидания аэропорта города Вологды, смотрю на табло прилётов и не могу поверить, что прошло столько времени. Кажется, только вчера Вадим позвонил мне и сказал те страшные слова, которые перечеркнули всё в моей жизни. «Сонечка, Демьяна больше нет. Его сбила машина на МКАДе. Он бежал к тебе. Врачи не спасли».

Я тогда, помню, выронила телефон. Упала на колени посреди чужой квартиры, в чужом городе, куда отца отправили в очередную командировку. Мама подбежала, что-то спрашивала меня, но я не могла говорить. Голос пропал. Остался только хрип. Я просто смотрела в одну точку и чувствовала, как мир рушится. Не по кирпичику — весь сразу. Как карточный домик, на который сильно дунули, разбивая всю конструкцию в пыль.

Я не была на похоронах. Не могла. Морально — не могла представить Греховного в гробу. Физически — мы были на другом конце страны, отец не мог взять отпуск, а лететь одной у меня не хватило сил. Я слабачка. Я побоялась. Да и родители меня не пускали, уповая, что я наложу на себя руки без присмотра. Вадим сказал, что всё устроил, что он позаботится о прощании. Что Демьяну бы не понравилось, если бы я приехала и рухнула в обморок. Я поверила ему. Я тогда верила всему, потому что боль напрочь затмевала разум.

Я не плакала тогда. Я словно окаменела. И только спустя полгода, когда мы ненадолго вернулись домой, когда я зашла в свою комнату и увидела его футболку Левайс, которую забыла вернуть, — меня прорвало. Я рыдала в подушку так, что мама хотела вызвать скорую. Я кричала его имя в пустоту, но ответом была лишь тишина. Никто и ничто не вернет моего любимого мальчика.