Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 84 – Татьяна Матуш

— Дела наши грешные, — не то поддакнул, не то посетовал надзиратель, — зайти с вами, аль не надо? Оно понятно, таинство… А только мазурик-то не простой, убивец. Ну как на вас кинется, у него ж ничего святого за душой. Мы и то удивились, что батюшка пришел… Крест то на ем есть, на мазурике, когда мыли — видели.

— Этого достаточно, — сказал я, чтобы что-то сказать. Молчать было неудобно.

С дверью мужик ковырялся долго, минуту, а то и больше — замок был громозкий и тугой. А когда она, наконец, с противным лязгом открылась, мне не секунду стало не по себе. Представил, вот я сижу, жду казни, а ко мне заходит бородатый мужик в рясе. Что я сделаю? Да тюкну его по башке, сдерну облачение, оторву бороденку, присобачу на что угодно, хоть на мыло и сопли и попытаюсь выйти. Шанс? Еще какой. Я бы его не упустил.

Но надзиратель ждал, а от сопровождения я уже отказался. Ну что ж. Не наелся — не налижешься. И я перешагнул порог.

Дверь закрылась за мной.

Приговоренный сидел один в небольшой камере без света, кроме как из маленького окна. В сером арестантском халате и опорках. Увидев меня, он поднял голову, но встать не поторопился. Волосы были всколочены от сна, на лице проступила многодневная щетина, такая, что еще немного — и борода.

Лет ему было, навскидку, плюс-минус двадцать.

— Ну, здравствуй, Митько… А кем крестили тебя — помнишь?

— А тебе что за дело, пингвин императорский?

Ничоси… Сказать, что я удивился — не сказать ничего. Нет, сама аналогия была понятна: Черная ряса, которая кажется еще более черной на фоне серых стен. Белый плат (подризник) на нем — единственное светлое пятно… пингвин и есть. Но императорский?

— Откуда такие познания в зоологии, сын мой? — не выдержал я.

— От верблюда, — фыркнул Митько. — напутствовать будешь? В дорогу дальнюю?

— А ты нуждаешься?

— Не слишком. Господь твой всех моих тифом прибрал, и невесту не забыл… а мне отчего то на полгода целых амнистию выписал. Не знаешь, зачем?

— Знаю, — ответил я, присаживаясь на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — Знаю, Митько. Затем, чтобы ты успел разглядеть вот что: Господь не забирает лишнего. Забрал всех твоих — не потому что забыл про тебя, а потому что готовил дорогу. Тиф косит без разбору, только на первый взгляд. А на второй — он как садовник: вырезает сухие ветки, чтобы ствол не погубить. Ты уцелел. Значит, ты — ствол.

Митько прищурился, но ничего не сказал.

— А невеста твоя, — продолжил я, — она умерла, когда вы уже обручены были? — он кивнул, — По закону церковному — вы муж и жена перед Богом. Не перед людьми, а перед Ним. Ты вдовец, Митько. А вдовцам, сам знаешь, прощается больше, чем холостым.

— Ты это мне, батюшка, к чему? — голос его дрогнул, но только на полтона.

— К тому, что полгода тебе дали не для того, чтобы ты сопли жевал и Бога проклинал. А чтобы ты успел пожалеть не себя, а тех, кого ногами вперед вынесли. Когда пожалеешь по-настоящему — может, и поймешь, зачем тебя время лишнее на этом свете держали. А не поймешь — ну что ж… — я выпрямился. — Не наелся — не налижешься.

Он долго молчал. Потом спросил тихо, почти без злости:

— А если я не хочу жалеть?

— Тогда ты уже мертвее, чем после петли. И заходить тогда ко мне незачем.

— Михаилом меня крестили. Архангелом. Меченосцем. Не для тюрьмы такое имя.