Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 68 – Татьяна Матуш

— Совет да любовь.

Про жениха в дневнике не было ни строчки. Точно не было, я бы такого не пропустил. Ксения подробно записывала все, что касалось «Триконы», свои мысли о будущем России, завиральные теории Смородина… Все что волновало ее пытливый ум. Жених в эту категорию не входил… Вот с чего я так обрадовался, кто скажет?

— И что просила передать Ксения Андреевна? — сощурился я.

— Для вас, господин Ангел, ее светлость, княжна Трубецкая и никак иначе, — голос графа лязгнул ружейным затвором, — передать просила, чтобы глаза бесстыжие так высоко не задирали и эксперименты в эпистолярном жанре оставили. Вам понятно?

— Вполне, — кивнул я. А что еще я хотел от него услышать?

— Ну а раз понятно, то развернулись спиной и бодрым шагом вон до тех березок. Там вас примет конвой. Вечером поговорим более предметно.

— О чем? — хмуро поинтересовался я.

— О, тем у нас с вами для разговора набирается изрядно, — усмехнулся граф, — ваше выступление на вечере у Алисы, Земельный банк, связь с бомбистами. Разговор выйдет содержательный, лет на десять как раз. Поговорим — и пойдете по этапу, с божьей помощью. А если на каторге писательский зуд нападет снова, даю добрый совет — адресуйте свои эпистолы не барышням, а прямиком государю Императору. И начинайте словами: «Прошу помиловать…»

Березки — два тонких деревца, росли в аккурат на краю поляны, и сейчас рядом с ними маячили четверо обмундированных жандармов. На мой взгляд, многовато, но, кажется, я недооценил свою популярность.

Нельзя было здесь оставаться после «дела» на приеме у губернаторши. Правы были ребята, когда отговаривали меня в четыре голоса. Точнее, в три — Сойка молчала, но смотрела так, словно уже похоронила и на могилке плакала.

Но время, клятое время уходило стремительно. До дня Х оставалось меньше месяца, у меня для Ксении была куча новостей, одна другой горячее, я решил рискнуть.

И проиграл.

…Можно было попытаться нырнуть в колючий ежевичник и уйти лесом. Я даже прикинул траекторию: резкий рывок вправо, перекат, и меня уже не видно за стеной шипов и лопухов. Потом ползком, согнувшись в три погибели, до овражка, а там и чащоба начинается. Шанс?

Михаил Алексеевич стоял в трёх шагах, и ружье он так и не опустил. Просто переложил на левое плечо, стволами вверх, а правую руку сунул в карман галифе. Расслабленно так, будто на пикник собрался. Но я видел, как движется его правый глаз под полями федоры — зрачок бегает, пересчитывает мои позвонки…

Даже если я ломанусь шустро, как заяц от лисы, пули все равно летят быстрее — и будет их далеко не пара. Четверо жандармов у берёзок тут явно не ромашки собирают, у них, я уверен, не простые винтовки, а драгунские карабины. Возможно, даже системы Бердана — наша гордость и отчаянье. Если я побегу, они просто поднимут стволы.

Картина маслом по бутерброду: человек в котелке и расстёгнутом сюртуке несется через поле под перекрёстным огнём охотника-графа и четырёх жандармов. Какая по счету пуля окажется фатальной? Делайте ставки, господа. На вариант: «Добегу до леса целым и невредимым» — я бы и медяшки не поставил. А самое мерзкое — ноги не слушались. Нет, не от страха — от понимания, что любой рывок сейчас будет читаться загодя. Это легко читается, если знаешь на что смотреть, а граф точно знал.