Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 113 – Татьяна Матуш

— Ступайте, Никита Степанович. Ступайте и спите спокойно. Завтра у нас будет долгий день.

Степаныч вышел, притворив за собой дверь. Граве посидел с минуту неподвижно, потом взял книгу, раскрыл там, где остановился. Но читать не стал. Смотрел в стену. Не читалось.

* * *

Солнце завалилось за гребенку высоченных столетних елей примерно час назад. Я думал, что усну мгновенно, раньше, чем лягу — но вот от чего-то не заспалось.

Может причина была в чертовых накрахмаленных простынях? Катерина простыни не крахмалила, просто отбеливала как гусары Дениса Давыдова отбеливали свои лосины: солнцем и снегом. А когда не было ни того, ни другого, просто стирала и стелила как есть. Что всех вполне устраивало: смысл делать культ из постельного белья, спишь то все равно с закрытыми глазами, да еще и в темноте?

Но вот оказалось что смысл был. Я уже раз пять повернулся с левого бока на правый и назад, попытался расслабить поочередно все мышцы и правильно подышать — как все эти разведчики, герои и крутые маги такое проделывали, кто скажет? Как можно расслабить мышцу конкретно большого пальца левой ноги и не тронуть все остальные? Я пробовал раз несколько и ответственно заявляю — ни хрена не выходит.

Опустился даже до счета баранов, прыгающих через низенькую изгородь. Бараны прыгали, счет перевалил за тысячу, отара набиралась не хуже чем у какого-нибудь кавказского князя, а сон не шел.

Я встал и с третьего раза запалил свечу: пламя дрожала и тень моя в так дрожала на стене. Где-то далеко, даже не на соседней улице а в конце квартала забрехали крупные собаки. Сойка объяснила мне, что так они брешут на совершенно конкретную дичь: когда цыгане лезут за дровами или железной утварью.

…Скрипнула дверь. Тихонько, почти неслышно. Если бы я не был насторожен, так и не обратил бы внимания.

Я обернулся без паники. Складень был у меня, если что — сошел бы и в качестве кастета.

Но бить никого не пришлось, за дверь проскользнула и неслышно замерла женщина. Точнее, девушка, в домашнем платье и платке, закрывающем половину лица.

— Мария Гавриловна? — попытался угадать я, — Что вы тут делаете в такой странный час? Не за романтикой же пожаловали.

— Я… Увидела как свеча загорелась, свет затеплился. И поняла что вы не спите, — тихонько проговорила гостья и я вздрогнул не только всеми мышцами, которые так и не сумел найти и расслабить. Душой вздрогнул.

Пепельный волос непослушным завитком выскользнул из под платка, развернулся в тугую прядь, серебристую в свете луны, а следом за ним упал на плечи и сам платок.

Серые глаза смотрели на меня испуганно и дерзко, с вызовом.

— Ксения Андреевна? — сказать, что я опешил, не сказать ничего.

Это было настолько немыслимое нарушение всех и всяческих норм… что, пожалуй, и прокатило бы. Все равно в такое никто и никогда не поверит.

— Что-то случилось? — глупо спросил я.

Она молчала, пристально, с жадностью рассматривая мое лицо. И чего там, спрашивается, глядеть? Маша, вон, и глазом не моргнула. Чулок — так чулок, лицо — так лицо. Невозмутимостью природа наделила ее так щедро, что впору на рынке торговать, всю Москву бы отоварила и сама не обеднела. А Ксения… кажется, была шокирована. Но чем, Господи прости. Я не Человек Который Смеялся, когда плакать было впору, не кривой, не косой, даже не лысый. Что не так — то.