Книга Мой дорогой дневник, страница 25 – Татьяна Абалова

«Здравствуй, мой дорогой дневник», — написала я, обращаясь к нему так же, как тогда, когда верила, что делюсь секретами с другом. — «У меня есть еще одно заветное желание. Хочу, чтобы в этом доме все были счастливы, исчезла злость и ненависть, воцарились любовь и доброта».

На моих глазах слово «любовь» растаяло, словно его и не было.

«Что случилось с любовью?» — написала я.

«Ее нет. Только ложь и предательство».

«Кто тебя обидел?»

«Мужчина».

«Кто ты?»

Я ждала ответа, затаив дыхание.

Прошла минута, другая.

Молчание.

Я приготовилась задать следующий вопрос и уже прикоснулась к странице дневника, как вдруг проявилось имя.

«Лаванья».

Ручка выпала из моих пальцев и покатилась по гладкой поверхности стола. Издаваемый ею звук резал по оголенным нервам.

— Лаванья, — прошептала я.

«Никогда не расставайся со мной», — потребовала она. — «Никогда не подпускай к себе мужчину. Оставайся чиста. Иначе он умрет».

— Сия, почему ты здесь?

Надо мной стоял Санджай. Поглощенная беседой с дневником, я не услышала его шагов, как, впрочем, и шума двигателя.

Испугавшись, что он прочтет страшные слова, торопливо перевернула страницу и порезалась об ее край. Такое иногда случается — бумага режет как бритва. Острая боль заставила меня зашипеть и сунуть палец в рот, но, опустив глаза, я увидела, что капля крови быстро впитывается в дневник.

— Что это? — прошептала я, когда на странице начали проявляться английские слова. За ними поползли слова на хинди — знакомая по индийским фильмам вязь деванагари. Строки наслаивались друг на друга, переплетались с предложениями, написанными кириллицей, превращались в нечитаемые. Еще мгновение и оказалось невозможным разобрать даже те слова, которые писала сама.

Санджай склонился над дневником и тоже перестал дышать.

На наших глазах бумага темнела, корежилась, покрывалась пятнами плесени. Чернила расплывались, а атласные ленты теряли блеск и осыпались.

— Вот его истинное лицо, — прошептала я, боясь отвести от дневника глаза, ожидая подвоха. Пусть бы он рассыпался в прах или сгорел, мы бы вздохнули с облегчением, но на столе лежала дурнопахнущая книга, а испорченные временем страницы переворачивались сами по себе, словно кто-то неведомый листал их. — Жаль, трудно разобрать, что здесь написано.

— Смотри, твои записи закончились.

Следы шариковой ручки перестали накладываться на то, что было написано чернилами. Но прочесть смесь английского с хинди по-прежнему не удавалось.

— Дневник вели все три девушки?

— Да. И одна из них была первой. Мне кажется, она запустила череду несчастий.

— Самоубийца Лаванья? Как ты думаешь, это ее деванагари?

— Не знаю. Но их точно было трое. Почерк девушек, пишущих на английском, сильно разнится. Смотри, один мелкий, словно бисер, другой крупный, вытянутый вверх. — Санджай, не прикасаясь, указал на буквы, вылезшие за поля.

Мы боялись дотронуться до дневника, его ветхие страницы источали запах гниения. Иногда движение прекращалось, и мы видели, каких усилий стоило дневнику разлепить страницы, испорченные плесенью.

Где-то еще до середины исчезли буквы-бисеринки.

Я невольно застонала, поняв, что обозначает их исчезновение. Одна из девушек уже погибла.

Кто? Лаванья, Каришма или Делиша?

— Мы сможем узнать историю только одной из них, — выдохнул Санджай, садясь рядом со мной. — Рано или поздно наложение слов прекратится.