Книга Пленница судьбы, страница 86 – Элиан Вайс

Луна липла к окнам галереи, заливая пол холодным молоком. Ария ступала босиком, туфли она сжимала в руке, чтобы не цокать каблуками. В голове пульсировала единственная мысль: «Успеть до смены караула». Она изучила расписание стражи так же хорошо, как изучила его тело. Этот промежуток, сразу после того, как луна пересекала невидимую черту на небосклоне, был ее шансом. Плащ с глубоким капюшоном скрывал лицо, делая ее бесплотной тенью. Тенью, бегущей от собственного сердца.

Мира, ее единственная горничная и почти подруга, спала на коврике у дверей, свернувшись калачиком, как преданный пес. Ее рыжие волосы разметались по полу. Ария на секунду замерла, глядя на это чистое, по-детски беззаботное лицо. В горле встал тугой ком. Она неслышно опустилась на корточки и сунула сложенный листок под край ковра. «Прости. И спасибо за всё». Буквы прыгали, она писала, не вытирая слез, и капля упала на бумагу, размыв слово «спасибо». Пусть. Так даже честнее.

Вниз по винтовой лестнице, где факелы на стенах уже догорали, чадя копотью. Мимо кухонь, откуда тянуло печным теплом и дрожжами — повара уже заводили тесто для утреннего хлеба, и Арии пришлось прижаться к стене, растворяясь в густой тени. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ладони стали липкими от пота, но она заставляла легкие работать размеренно. Вдох — представить, что вдыхаешь его запах. Выдох — вытолкнуть его имя из вен.

Конюшня встретила ее запахом разогретого за день сена, навоза и теплой шерсти. Здесь было темно и уютно, как в утробе. Лошади заволновались, почуяв чужого. Кобыла в крайнем стойле, гнедая, с белой звездочкой во лбу, смотрела умными карими глазами, в которых отражался лунный луч. «Тише, девочка, — шепнула Ария, подходя к стойлу. — Мы с тобой сейчас уедем далеко-далеко. Ветер будет свистеть в ушах, и никто нас не найдет». Свобода. Раньше это слово звенело для нее музыкой. Теперь же каркало похоронным вороном. Свобода без него была не наградой — наказанием.

Пальцы дрожали так, что она с третьего раза накинула уздечку. Уздечка скользнула по морде лошади, металлические кольца звякнули. Ария замерла, прислушиваясь. Тишина. Только лошадиное фырканье да треск сверчка. Она уже выводила кобылу из стойла, как почувствовала это. Не услышала — почувствовала спиной, затылком, каждой клеточкой вдруг похолодевшей кожи.

— Уходишь?

Голос разорвал тишину, как нож разрывает шелк. Негромкий, обманчиво спокойный, он проник под плащ, под платье, под ребра, сжав сердце ледяными пальцами. Ария застыла. Кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно, обжигая щеки. Она медленно, как в страшном сне, обернулась.

В дверном проеме конюшни, заслоняя собой весь мир, стоял он. Черная глыба на фоне серебряного неба. Лунные лучи путались в его волосах, создавая болезненный ореол. На нем был простой домашний камзол, наброшенный на голое тело явно в спешке, и высокие сапоги без пряжек. Значит, он не ждал, не сидел в засаде. Он бежал. Бежал босиком по холодным камням, даже не успев толком одеться, гонимый не разумом, а чем-то куда более древним. Его глаза горели алым, но не так, как в битве — яростно и ослепительно. Нет, этот алый был приглушенным, влажным, как тлеющие угли, которые залили слезами. Они не обжигали — они молили.