Книга Пленница судьбы, страница 53 – Элиан Вайс

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — сказал он, отворачиваясь к окну. Его голос был глухим, надтреснутым, лишенным всех защитных обертонов.

— Знаю, — она подошла к нему со спины, неслышно ступая босыми ногами по холодному полу, и коснулась его руки — легко, одними кончиками пальцев. — Ты не один, Даркейн. Больше нет.

— Нечем, — он дернулся от ее прикосновения, как от электрического разряда, но руку не убрал. Лишь плечи напряглись еще сильнее, превращаясь в камень. — Никто не может помочь. Проклятие темной магии не снимается. Его можно только отсрочить, растянуть, как растягивают последние капли воды в пустыне.

— Я могу, — она обошла его и встала перед ним, глядя снизу вверх, запрокинув голову. Ее волосы — спутанные после сна, золотистым водопадом спадающие на плечи, — щекотали его грудь. — Я могу родить тебе наследника. Я могу быть рядом — не как пленница, не как жертва, а как… союзник. Я могу… я могу быть твоим якорем. Тем, кто держит корабль на месте, когда вокруг бушует ураган. Тем, кто не даст тебе рассыпаться раньше времени.

Он смотрел на нее — и в его алых глазах шла битва. Такая же яростная, как те, что он вел на полях сражений. Желание поверить — острое, почти детское — боролось со страхом быть обманутым, растоптанным, преданным. Надежда — робкая, еще не оперившаяся — сражалась с многолетней, въевшейся в каждую клетку привычкой никому, никогда, ни при каких обстоятельствах не доверять.

— Ты не понимаешь, что предлагаешь, — сказал он наконец. — Каково это — быть якорем для обреченного корабля. Каково это — смотреть, как я медленно гасну, и знать, что ничего нельзя изменить.

— Понимаю, — она взяла его за руки — уверенно, крепко, — и потянула к столу.

Он позволил. Удивленный, растерянный, почти послушный — великий и ужасный темный король, который двигался сейчас за миниатюрной обнаженной девушкой, как привязанный на веревочке бык. Ария усадила его на стул, взяла с подноса тарелку с хлебом и медом, поставила перед ним с решительным стуком.

— Ешь, — приказала она тоном, не терпящим возражений.

— Что? — он уставился на нее так, будто у нее выросла вторая голова. Брови — черные, четко очерченные — поползли вверх, в глазах мелькнуло что-то среднее между изумлением и весельем.

— Ты не ел со вчерашнего дня, — сказала она, садясь напротив и подтягивая колени к груди. В ее голосе звучала та же деловитая, непререкаемая интонация, которую он использовал минутами ранее. — Я чувствую твой голод через связь — этот сосущий, ноющий комок под ложечкой. Это отвлекает.

Он усмехнулся. Впервые за все утро — по-настоящему, искренне, без обычной кривой иронии. И в этой усмешке проскользнуло что-то теплое, что-то человеческое, что-то такое, от чего у Арии сладко заныло сердце.

— Ты цитируешь меня, — сказал он, беря кусок хлеба. Его длинные пальцы сломали хрустящую корочку, макнули мякиш в мед.

— Ты сам научил, — она откинулась на спинку стула, наблюдая, как он ест, и не пытаясь скрыть легкой улыбки, тронувшей ее губы. — Браниться, командовать, приводить неопровержимые аргументы в стиле «это отвлекает». Теперь жалуйся.

Было странно — до головокружения, до сюрреалистичности — видеть его таким. Без маски, без короны, без претензий на величие. Он жевал хлеб, макая его в мед, слизывал янтарные капли с пальцев, и выглядел почти обычным. Почти человеком. Почти… ее.